Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

Вернувшись на палубу, Ота с улыбкой кивнул Иссандре и притворился, будто слушает музыку. Чем еще пожертвуют люди, чтобы он смог перекроить мир по-своему? Сколько еще влюбленных расстанутся из-за того, что он задумал спасать народы? Наверное, он никогда не узнает, как велика расплата.

Словно в ответ на эти мысли, пламя свечей затрепетало под ветром, органчик заплакал, и над морем сгустилась тьма.

4

Полуденное солнце сверкало в зеленой листве, всюду кружилась мошкара, жужжали мухи. Река – один из притоков Киит – вилась змейкой, прокладывая себе путь на юг. Маати привязал мула в тени раскидистой катальпы и сел на камень. Вынув из рукава мешочек с изюмом и зернами, он обвел взглядом летнюю местность – деревья, неровную проселочную дорогу, что шла от предместья на северо-запад, поля на юге.

Тут и там виднелись крестьянские дома. Хозяева пасли коз, выращивали просо, а ближе к воде – рис. По землям Хайема рассыпалось немало таких деревень. Они, словно корни, питали цветущее великолепие городов. Тут все было грубее и проще, изысканные манеры вызывали только недоумение, словно какой-то диковинный язык. Люди появлялись на свет, росли, женились и умирали, так и не узнав, что находится дальше, чем в дне пути от родного дома. Надгробия ставились в двух шагах от колыбелей.

Где-то на этих зеленых полях работал тот, кому ведомы тайны андатов – единственный на свете поэт, если не считать самого Маати. Старик задумчиво положил в рот щепотку изюму.

Покидая Утани, он и не думал, что придется так тяжело. К странствиям привык – больше десяти лет скитался и прятался по темным углам. Путешествие казалось совсем не трудным – всего-то недели две ехать на юг, в сторону летних городов. Однако Маати уже давно не отправлялся никуда без учениц. Теперь, когда он тащился по дорогам предместий на своем стареньком муле, ему очень не хватало компании.

Мир изменился. Поговорить было не с кем, и, оставшись наедине со своими мыслями, поэт обнаружил, что перемены гораздо серьезнее, чем он думал.

Многое оказалось таким, как он и предвидел. Города и деревни притихли, нигде не звучал смех играющих детей. Люди постарели, в волосах у них прибавилось седины. Улицы казались шире, будто стали велики, как халат – человеку, исхудавшему от старости или болезни. Обгорелые руины городов принадлежали теперь лишь молодым деревцам да лисам. От столицы до разрушенного Нантани, что на южном побережье, все заросло травой. Шрамы войны затянулись, но не исчезли.

Недоверие ко всему чужеземному было у местных жителей в крови. Маати слышал о женщинах Западного края, что приезжали сюда в поисках мужа и лучшей доли. Они думали, среди бесплодных жен их будут ценить, но в предместьях на это смотрели как на очередное вторжение, только медленное. Несчастных выгоняли угрозами или камнями. Если кто-то брал к себе в дом чужестранку, такая смелость обходилась ему дороже, чем поэту – неудавшееся пленение. Предателям ломали кости, сворачивали шею; их топили в отхожих местах, а трупы бросали плавать в мелких речушках.

А может, это всего лишь слухи. Чем дальше на юг уходил Маати, тем больше его одолевали сомнения.

Дважды его обгоняли ревущие паровые телеги. Правили ими местные жители, но сами машины были военными трофеями и когда-то принадлежали гальтам. Однажды старый поэт увидел, что дым и пар поднимаются прямо над рекой. Оказалось, по ней шла тяжелая баржа, которую двигал такой же фырчащий, помятый котел. Даже поля, что простирались внизу, теперь возделывали каким-то другим, неведомым до вражеского нашествия способом. Может, боль предательства, совершенного Отой, застила Маати взор, но ему казалось, что гальты продолжают завоевание, неспешно роют подземные ходы и потихоньку меняют все, к чему прикоснутся.

Зачесалась рука. Старый поэт вынул и раздавил клеща. Хватит время терять. Пусть ноги свинцом налились от усталости, а халат липнет к телу. Уж лучше выяснить все побыстрей, чем сомневаться и раздумывать. Маати положил в рот последние зерна, спрятал мешочек и отвязал мула.

Семь лет назад он покинул Семая на постоялом дворе в трех днях пути на северо-запад от реки и холма с катальпой. Прощание вышло не совсем дружеским, и все же поэты решили оставлять о себе весточки на случай, если нужно будет увидеться.

Маати нашел это место без всякого труда. За годы многое изменилось. Кухни и два старых дерева во дворе сгорели, юный конюх возмужал, а коричнево-желтые стены перекрасили в белый и синий. Хозяину заплатили, чтобы он хранил для поэтов особую коробочку, и теперь в ней лежало послание, сшитое и запечатанное воском. Семай взял себе новое имя. Разгадав тайнопись, Маати узнал, где поселился крестьянин по имени Дзядит Нойгу. Его жену теперь звали Сиан.

Маати перечел то, что вписал между строками, начертанными уверенной, искусной в каллиграфии рукой. От развалин старой мельницы – на восток, через пол-ладони увидишь саманный домик, а рядом кирпичную цистерну для воды. Старый поэт прищелкнул языком, подгоняя мула, и зашагал дальше.

К дому он подошел в полдень. Солнце палило, и даже в тени стоял зной. Путник зачерпнул воды, напился сам и напоил мула. Встречать гостя никто не вышел, но место не выглядело заброшенным – ставни блестели свежей краской, а на дорожке, что вела вдоль стены, не было ни сорняка. Маати отправился на задний двор.

В загончике заблеяли козы, с подозрением глядя на чужака недобрыми умными глазками. Впрочем, поэт и сам был не очень-то рад их видеть. Поодаль стояла высокая постройка – бойня. Внутри кто-то насвистывал.

Маати шагнул на порог, и в сарае потемнело. В воздухе плавал густой дым – помещение окуривали, чтобы на мясо не садились мухи. С крюка свешивалась козлиная туша, на полу стояли ведра с кровью и внутренностями. Мясничиха обернулась. Руки у нее были красные, кожаный фартук пропитался кровью, в кулаке сверкал кривой нож.

Если бы у Маати и Семая не нашлось других причин расстаться, этой женщины вполне хватило бы. Идаан Мати, опальная сестра императора. Совсем юной девушкой, не старше Вандзит, она вступила в заговор, убила отца и братьев ради того, чтобы вместе с мужем взойти на окровавленный трон. Идаан оклеветала Оту, и того едва не казнили за ее преступления. Семая она соблазнила и сделала своим орудием, а к Маати подослала наемного убийцу. На животе остался шрам от его кинжала. Как ни странно, Ота ее помиловал. Еще труднее было понять Семая, который решил найти бывшую