"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Это был не срывающийся фальцет испуганного мальчишки, а жесткий, холодный тон взрослого человека, который прекрасно знает, о чем говорит. — Моя вина лишь в том, что я хотел, чтобы завод работал! Чтобы вы все вовремя получали свое жалованье и кормили семьи!

У некоторых в передних рядах на лицах проступило явное замешательство. Возник мощный диссонанс: властный тон, которым я осадил толпу, никак не вязался с моим юношеским внешним видом и ожиданиями собравшихся. Чего они ждали? Что я плюхнусь перед ними на колени в лужу и заголошу, размазывая сопли: «Не бейте, дяденьки, бес попутал!»? Хрена с два. Такого не будет.

А будет уверенный тон, такой, чтобы ни грамма сомнения, иначе даже начинать не стоит. Нужно упирать на самое важное и самое простое. Семья… деньги… честность и что я за все хорошее и против плохого. А еще и верить в то, что говоришь. А я верю.

В толпе мужики стали переглядываться. Сама ситуация нелепая. Я! А против стоит треть рабочих завода. Мужикам даже стыдно должно быть. Нашли себе по силам!

Краем глаза я выхватил в толпе знакомую фигуру. Мастеровой Матвей. Он стоял, скрестив мощные руки на груди, и… злорадно усмехался. Правда, эта кривая ухмылка предназначалась вовсе не мне. Она была адресована притихшим мужикам. Матвей словно безмолвно говорил им: «Знай моего! Если уж он мне, своему мастеру, зубы показал и отпор дал, то вам и подавно не удастся согнуть в бараний рог ученика мастерового Матвея».

Толпа молчала. Мужики продолжали хмуро переглядываться, ища поддержки друг у друга, или выискивая того, кто скажет: а что дальше-то? Наверное, я с ходу взял единственно верную интонацию, ударив по самому больному — по их семьям и пустому брюху. До них начало доходить: не почини я те паровые машины, завод встал бы намертво. Нет машин — нет заказа. А чем бы тогда контора расплачивалась с ними в конце недели?

Почувствовав слабину, я решил закрепить успех, ковать железо, пока горячо.

— Вы что, ослепли? Разве вы не видите, что на самом деле происходит на заводе⁈ — чеканя слова, бросил я в притихшие ряды. — Разве вы сами не потакали воровству? Где Эраст Никитич, а? Тот, кто чует за собой вину, тот и бежит первым! А я — вот он, стою перед вами. Пришел в свою смену. Мало того, на меня ночью тоже хотели напасть. Убить, как Данилу, в темном углу! Потому что я вижу: против нас всех, против простого рабочего люда, нынче плетется настоящий заговор! Мне защита нужна, как каждой правде потребен защитник. А вы гоните, как зверя лютого… меня… недоросля.

Мужики зашумели, кто-то неуверенно переступил с ноги на ногу. Я повысил голос, перекрывая зарождающийся гул:

— Завод хотят лишить заказа, а нас всех — выставить дураками на улицу! Вы же сами помогали Эрасту тащить мой станок! Тот самый, который я своими руками отчистил и к работе подготовил — с чугунной горгульей на станине! Разве не вы по дурости своей помогали выносить его с территории, чтобы Эраст его загнал за дорого налево⁈ Кто-нибудь из вас получил хоть гривенник за эту работу? Хоть десять копеек⁈ А за сколько он этот станок продал и в свой карман положил, не задумывались⁈

Я расшвыривал эти слова, как горящие угли в пороховой погреб.

Именно в этот момент в голове мелькнула шальная мысль: а чем я, собственно, сейчас отличаюсь от тех самых большевиков, которые начнут вести свою яростную пропаганду среди рабочих в начале следующего столетия? Да ничем. Но если передо мной творится такая суровая, неприкрытая несправедливость — я молчать не могу и не буду.

Не знаю почему, но у меня в крови кипело жгучее нежелание быть покорным бараном. Из тех, что смирно стоят в загоне и блеют по указке любого пьяного пастуха. Не хочется, и всё тут. И ничего вы со мной не поделаете.

И нет, я не хотел «весь мир разрушить, а потом…» я хотел, чтобы этот мир стал немного, но справедливее.

— Я хочу, чтобы завод работал, — продолжал я, вколачивая слова в податливую тишину. — Хочу получать жалованье, но не просто так, за красивые глаза, а за честный свой труд. И я хочу, чтобы вы, мужики, тоже копейку в дом несли! Неужели вы не понимаете, что…

Вот тут я осекся. Язык словно прилип к гортани. Крамольные, опасные вещи собирались сорваться с губ, из тех, за которые в это благословенное царское время можно было запросто загреметь по этапу в Сибирь. Но промолчать, зная правду, я уже не мог.

— Никак не мог Данила сам убиться! — твердо, глядя в самые хмурые глаза из толпы, выкрикнул я. — Как бы он оставил двоих детишек своих? Жену на кого бросил бы? Нет, мужики, не мог он сам под колеса или в петлю полезть. Помогли ему!

Повисла тяжелая, густая, практически физически давящая на плечи пауза. Воздух между нами словно загустел, пахнуло предгрозовой гарью. Конечно, человеческое ухо не способно услышать, как со скрипом проворачиваются ржавые шестеренки в головах этих измученных нуждой людей. Но при должной фантазии мне показалось, что я отчетливо слышу этот глухой, натужный скрежет. Простой рабочий люд переваривал услышанное.

— Ладно, будет уже, — хрипло выдохнул один из пожилых мужиков, делая шаг вперед из первого ряда и привычным жестом поправляя засаленный фартук. Было видно, что среди своих он имел немалый вес — толпа сразу притихла, признавая его лидерство. — А пока мальца не трогать! Вот ежели опосля решим, что врет он всё, тогда и погуторим с ним как след, по-нашему. А нонче — шабаш.

Мужики заворчали, но кольцо рассыпалось. Ну, хоть на этом спасибо, пронеслось в голове.

Хотя, если признаться честно, на душе остался паршивый, глубокий осадок. Было до чертиков обидно. Есть такое мерзкое чувство, когда ты искренне радеешь за общее благо, мнишь себя этаким Александром Матросовым, который в едином порыве бросается на амбразуру, закрывая вражеский пулемет своим телом… а тебе вдогонку лениво цедят, что пулемет этот был вовсе не вражеский, да и вообще — никто тебя об этом не просил, сидел бы и не высовывался.

Вместе с этой горечью я поймал себя на тревожной мысли: я ведь становлюсь излишне обидчивым и сентиментальным. Неужели подспудно, тихой сапой, на меня начинает влиять сознание прежнего хозяина этого тела? Молодое, неокрепшее эго Прошки, смешиваясь с моим собственным, превращало меня в какого-то ранимого юнца. Нужно держать это под жестким контролем.

Я медленно подошел к