"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

станку, положил ладони на холодную, покрытую тонким слоем масла станину и понял — работать сегодня не смогу. Вот просто физически не хочется. Ну и морально тоже. И не хотел я инженеру отдавать много «изобретений», которые могли бы прославить его.

Для меня такое состояние было редчайшей аномалией: сколько себя помню, я никогда не отказывался от возможности что-то мастерить, чинить или создавать. Но сейчас руки были будто налиты свинцом.

— Денег собрать нужно семье Данилы, — не узнавая собственного голоса, тихо произнес я. Он прозвучал глухо, с какой-то обреченной тоской.

— Со всего общества соберём, не беспокойся, — неожиданно раздался над ухом тяжелый, но удивительно мягкий бас Матвея Ильича. — И себя не вини, парень. Ни в чем ты не виновен. А люди… Ну так как дети те они. Им нужен тот, кто виноват. Окромя тебя, да Эраста, и винить некого. Эраста нет, да и начальствующая он голова. А ты… добре, что не побили.

Он крепко, по-отцовски похлопал меня по плечу широкой, мозолистой ладонью и даже попытался изобразить подобие улыбки, но она вышла слишком судорожной, скомканной и сразу сошла с его сурового лица.

И тут благостную тишину цеха разорвал яростный, визгливый крик, от которого у меня внутри всё мгновенно подобралось:

— Где этот сучёныш⁈ Где он, я спрашиваю⁈

Да что у них? Иного слова нет? Или у меня на лбу написано? А голос я моментально узнал. Рука сработала быстрее разума: я тут же нырнул пальцами в деревянный ящик с инструментом и намертво сжал рукоять самого длинного, тяжелого трехгранного напильника. Металл привычно холодил ладонь.

— Не чинись! Препятствуешь аресту, мерзавец! — надсадно орал визитер.

— Прохор, отпусти напильник. Малец, не нужно… они же тогда разбираться не станут, — быстро сказал Матвей.

— Они и так не будут, — пробурчал я.

— А это еще бабка на двое сказала. Ты еще к людям обратишься, да с такими сладкими речами, они и пойдут за тебя, — сказал Матвей Ильич.

Удивительно. На людей так сильно влияют слова? Немудрено, что умеющие говорить головы очень быстро вербовали в свои ряды протестующих против системы многих. А вот власть не разговаривала с людьми, вот и результат — революция.

Между тем, быстрым, суетливым шагом, но как-то затравленно и испуганно оглядываясь на замерших у верстаков рабочих, ко мне приближался околоточный надзиратель. Тот самый… Его мундир был помят, фуражка съехала набок, а в глазах метался самый настоящий, шкурный страх перед угрюмой рабочей массой. Но шёл он целенаправленно ко мне.

Околоточный приближался, но, как оказалось, он был не один. И, судя по всему, этот вспотевший от волнения служивый даже не возглавлял эту — как бы я назвал ее в своей прошлой жизни — «группу захвата» малолетнего преступника. Вслед за ним в полумрак цеха, несколько неуверенно и словно даже стыдясь своего жандармского положения, шагнул молодой офицер в щеголеватой шинели. Подпоручик? Поручик?

Следом гулко, вбивая шаг в чугунные плиты пола, зашли трое солдат с винтовками наперевес. Я прищурился. Не мосинки. Тяжелые, длинные берданки. Мне бы сейчас о спасении собственной шкуры думать, а я стою и гадаю, что у них за калибр!

А ведь бродили у меня амбициозные мыслишки: как-то повлиять на ход грядущих исторических событий, подкинуть пару оружейных идей, чтобы сделать российскую армию хоть немного, но более грозной. Чтобы, когда грянет русско-японская, не умыться кровью позорно…

— Я арестовываю тебя! — сказал околоточный.

— Господин околоточный надзиратель! — мой голос хлестко разрезал напряженную тишину цеха. Я решительно сделал шаг вперед, зажав за спиной напильник и буквально кожей ощущая за собой молчаливую, тяжелую поддержку сотен рабочих. — Будьте добры, предъявите надлежащее предписание на мой арест! Вы же не можете мальчонку еще восемнадцати годков и нету, а уже забрать в околоточную и бить, выбивать признание? Вы же человек чести!

Вот же египетская сила… Именно в этот миг я до мурашек прочувствовал, каково это — быть пламенным трибуном-большевиком. Я вдруг отчетливо понял, как сладко они упивались той первобытной, сокрушительной властью, которую дает тебе стоящая за спиной разъяренная толпа.

Вроде бы я — взрослый, проживший целую жизнь мужик, достаточно образованный и циничный, получивший отличную прививку от любой поверхностной пропаганды… А поди ж ты, тоже с головой поддаюсь этим пьянящим эмоциям.

Услышав мой требовательный тон, а еще и смутившись, что загнан в ловушку: если меня арестует, так выходит, что без чести он… Околоточный не просто замялся — он откровенно растерялся. Суетливо оглянулся за спину, ища поддержки у жандармского офицера, который наверняка был тут главным из представителей правоохранительных органов.

Проблема заключалась в том, что офицер этот был совсем зеленым, вряд ли старше двадцати двух лет. Для меня, с моим внутренним возрастом, он был просто необстрелянным юнцом, не обладающим ни должным опытом, ни жесткостью. Если, конечно, он не какой-нибудь гениальный уникум. Примерно такой, каким в скором времени могут начать считать меня, малолетку Прошку. Но этому офицеру непрывычно принимать решения, он вовсе хотел по-быстрее уйти отсюда.

— Распоряжение господина полицмейстера! — горделиво вскинув подбородок, словно зачитывая манифест самого императора, рявкнул наконец околоточный, пытаясь вернуть себе авторитет.

— Прошу простить меня покорнейше, — я чуть склонил голову, изображая вежливое недоумение. — Безмерно уважаю и господина полицмейстера, и даже губернского голову всех жандармских чинов. Уж больно сложная у вас, господа, работа, и не сказать, чтобы люди всегда ценили ее по справедливости. Но разве ж можно нарушать закон Российской Империи? Как это — без надлежащей, подписанной начальством бумаги производить аресты добропорядочных мастеровых на казенном заводе?

Произнеся это, я тут же мысленно одернул себя. Надо сбавить обороты. Заткнуться. А то меня уже откровенно несет, я начинаю куражиться над полицией. Ни к чему хорошему такие игры с властью не приведут.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понимать жестокую истину: если бы прямо сейчас за моей спиной не стояла стена из мрачных, озлобленных мужиков с тяжелыми гаечными ключами и ломами в руках, никто бы мне таких дерзких слов не простил.

Молча скрутили бы руки за спиной, от души надавали бы по мордасам, да и поволокли бы в участок за руки и за ноги по заводской грязи. И там никакие остатки моих прежних навыков рукопашного боя, которые я к тому же забросил лет за пятнадцать до конца прошлой жизни, меня бы не спасли. Детское тело Прошки просто не потянуло бы драку с взрослыми мужиками — силенок пока маловато.

Но толпа давила. Давила не физически, а чудовищным моральным прессом. В воздухе искрило от того