Великая Библиотека - Анастасия Шелест

поднимаю голову и с готовностью встречаю нетерпеливый взгляд Библиотекаря. Она улыбается и сводит брови, смотря на меня так ласково, что становится тошно. Слово соскальзывает с языка легко:

– Нет.

Вышло бы забавно, согласись я. Пришлось бы вести их к воротам и объяснять, что Книгу мне все-таки удалось вытащить.

У Библиотекаря вздрагивают губы. Глаза округляются в секундном удивлении, но она быстро берет себя в руки. Наклонив голову, Библиотекарь поводит плечами и спокойно переспрашивает:

– Нет? – Едва ли ей действительно нужно, чтобы я повторяла ответ, но я дергаю головой. Она хищно улыбается и легко пожимает плечами. – Как пожелаешь, Теодора.

Быстрым и легким движением она вскидывает изящную тонкую кисть и сжимает пальцы в кулак, а у меня останавливается сердце. Взгляды книгоходцев, еще мгновение назад неотрывно следившие за мной, исчезают в секунду. Тела падают на траву с глухим стуком.

Все. Разом. В один момент сад словно проредили, выдернув всех, кто был мне дорог. Если не смотреть на траву и каменные дорожки, можно решить, что они просто исчезли.

Я задыхаюсь. Не выдержав, смотрю вниз, и глаза хаотично мечутся от тела к телу. Ни звука. Ни прощального взгляда. У меня не осталось ничего.

Ужас заполняет сознание и стучит в висках. Дрожь переходит на плечи. Голова кружится, и я пытаюсь вдохнуть, но не могу. Глаза щиплет, а под ребрами жжет так сильно, что я сгибаюсь пополам, оглушенная такой яркой вспышкой боли.

Из мира словно исчезают все краски. Убийственная тишина поглощает. В голове разливается идеальная пустота. Никто больше не дает мне советов. Никто больше никогда их мне не даст.

Внутренности скручивает. Меня пошатывает. Ноги отказываются держать, и я оседаю на каменный пол веранды.

Закрыть глаза. Оказаться одной из них. Среди них. Это нечестно. Пусть кто-то показал, что готов умереть ради идеалов, но что насчет моей готовности остаться с ними один на один?

Я жадно хлопаю ртом, пытаясь глотнуть воздух, но не могу. Пальцы тянутся к горлу и оттягивают ворот рубашки. Ничего не помогает. Я словно проваливаюсь в дурной сон, настоящий кошмар.

– Теперь мы можем поговорить только с тобой, Теодора, – голос Библиотекаря раздается пугающе близко, но мне уже не страшно. – Давай обсудим, как именно ты сделаешь то, что мне нужно.

Она только что уничтожила единственное, чем могла манипулировать. Отняла у меня последнюю причину идти у нее на поводу. Я не хочу слышать ее чертов голос. Я хочу доползти до тела Эрика и посмотреть на его лицо в последний раз.

Поперек глотки встает ком из слез, но я все равно выдавливаю:

– Нет.

Простое слово превращается в хрип, а затем в вой. Хруст заполняет черепную коробку, и я с ужасом понимаю, что это мои кости ломаются. Рука выворачивается и повисает вдоль тела безвольной плетью, а пульсирующая горячая боль врезается в сознание острым осколком.

Второй удар магии попадает в колено. Я вскрикиваю и давлюсь этим звуком. Взгляд случайно цепляется за голень, и от вида торчащего острого обломка кости накрывает волна тошноты. Уши закладывает.

Библиотекарь хмыкает и снова поводит пальцами. Магия врезается в область солнечного сплетения. Внутренности скручивает. Все внутри разрезает острая яростная боль. От нее темнеет в глазах и пищит в ушах. Я моргаю, пытаясь концентрироваться на темно-красных расплывающихся пятнах на камне дорожки, и отрешенно понимаю, что это моя кровь.

Я давлюсь ей. Во рту расплывается металлический привкус. Кровь вяжет язык, сжимает глотку и порождает рвотные позывы. Стекает с губ, и я закашливаюсь, упираясь ладонью в каменный пол, но боль выкручивает мышцы. Подбородок врезается в землю, и челюсть вспыхивает.

Подтянув колено к груди, я пытаюсь сжаться, но легче от этого не становится. Легкие разрывает от нехватки кислорода. Дышать не выходит. Кровь заливает лицо, попадая в нос. Картина перед глазами расплывается, но я вижу, как на меня падает вытянутая тень.

Я не слышу, что говорит Библиотекарь. Ее слова сливаются с писком в ушах и отчаянной мыслью, бьющейся в висках: «Больно-больно-больно». Она снова пытается заставить меня что-то сделать?

Не знаю, что за сила сдергивает меня с места. Едва дыша, давясь кровью и пульсирующей по всему телу болью, я впечатываю ладонь в землю и вскидываю голову. Мир вокруг кружится, но я нашариваю лицо Библиотекаря мутным взглядом.

Губы дергает кривая улыбка. Сплюнув вязкий кровавый сгусток, я глотаю смешок и выдавливаю:

– Ну давай, убей меня. Это все, что ты можешь. Просто смешно. Ты не заставишь меня, сломав руки и ноги.

Каштановые тонкие брови сводятся. Библиотекарь озадаченно вытягивает губы, а может, мне просто кажется – сознание мутнеет, и моментами я словно выпадаю из реальности. Библиотекарь наклоняется и, цокнув, расплывается в улыбке.

– Брось, Теодора. Я сейчас не пытаюсь тебя заставить. Мне просто нравится ломать упрямых глупых девчонок. Я тоже была такой.

Я отказываюсь верить, что она когда-то была человеком. Книгоходцем. Если это она вписала новые правила в книгу, то, должно быть, она моя дальняя родственница. К пегасам такое родство.

– Катись к дьяволу, – рвано выдохнув, сплевываю я.

Легкие горят, словно наполненные стеклянной крошкой. Рука подламывается, лишая меня опоры. Я утыкаюсь лбом в землю, и от силы удара темнеет в глазах. Провалиться в желанную темноту заманчиво, но не выходит.

Пальцы Библиотекаря сгребают мои волосы на затылке в кулак. Она дергает их наверх, вынуждая меня поднять голову. Ее взгляд безучастно скользит по мне, а я думаю только о том, что хочу плюнуть ей в лицо, но сил не остается даже на это.

– Знаешь, в чем проблема с книгами жизни? – уточняет Библиотекарь так спокойно, словно я попала на ее лекцию. Я не могу ни мотнуть головой, ни послать ее к черту, но она и не нуждается в ответе. – Кроме того, что все это отражается на людях, их сознании и прочей ерунды, когда кто-то исправляет книгу жизни, по стенам Библиотеки расходятся трещины. Не менять эти книги – первое и основное правило, моя главная забота. Понятия не имею, как много трещин может выдержать Библиотека, но ты можешь представить, что случится, если она рухнет? Все исчезнет. Вообще все.

Мне плевать. Совершенно. Для меня все уже исчезло. Я готова исчезнуть тоже. Раствориться в пустоте и обволакивающей боли. Кажется, мы с ней начинаем находить общий язык – она такая острая, что оставаться в сознании мне становится все сложнее с каждым мгновением.

Библиотекарь тяжело вздыхает, словно ее разочаровывает, что я никак не реагирую, и продолжает:

– Думаю, от последнего раза она не