Великая Библиотека - Анастасия Шелест

– Я обманул ее. Библиотекарь считает, что мы не смогли открыть шкатулку. Она думает, что Книга там. Воспользуйся этим.

Пегасы его раздери, хватит говорить так, словно это придется делать мне одной!

Раздраженно поджав губы, я дергаю рукой, и запястье все-таки выскальзывает из пальцев Марка. Я процеживаю:

– Молодец. Сейчас я немного тебя подлатаю, и мы воспользуемся этим вместе.

Марк хватает пальцами воздух, не дотянувшись до моего запястья. Я стараюсь не смотреть на его лицо. Вжимаю ладонь в его живот, тут же чувствуя, как она пачкается теплой вязкой кровью, и умоляю магию помочь. Снова и снова посылаю тепло, думая о том, как края раны стягиваются и кровь останавливается.

Ничего не выходит. Магия рассыпается вокруг, как когда-то в закрытом кабинете возле тела Вознесса. Я вижу, как у меня дрожат пальцы, и отдаленно понимаю, что трясется все тело – плечи, ноги, подбородок. Даже губы дрожат.

Я отказываюсь думать, почему так происходит. Отказываюсь чувствовать, как кружится голова, как кровь продолжает сочиться сквозь рубашку Марка, а из моего носа стекать по губе, попадая в рот. Тошнота усиливается, но я не бросаю попытки.

Очистить сознание. Сконцентрироваться. Думать о результате.

– Птичка, перестань тратить силы попусту, – Марк хватает мою руку и дергает ее наверх.

Он вжимает мою ладонь в свою грудную клетку и накрывает своей. Пальцы аккуратно гладят тыльную сторону. Я пытаюсь высвободиться, но ничего не выходит, и тогда я совершаю худшую ошибку – перевожу взгляд на лицо Марка.

Он смотрит на меня так внимательно и тоскливо, что я начинаю сомневаться в реальности происходящего. Марк не умеет так смотреть. В его взгляде всегда оставалось что-то, маскирующее струящуюся изумрудную нежность, – насмешка, издевка, раздражение, досада. Сейчас не остается ничего. Чистое ласковое прикосновение к моему лицу. Такое, что дыхание перехватывает.

– Марк, – жалобно зову я. Голосовые связки отказываются слушаться. Слова хрипят и дрожат. – Отпусти. Дай мне тебя исцелить. Ты же сделал для меня то же самое. Думаешь, я не справлюсь?

Глаза печет. Я стискиваю зубы, чтобы скрыть дрожь в губах. Дышать невозможно. Тяжелый металлический запах крови пропитывает все вокруг, усиливая головокружение. В горле что-то клокочет, рискуя вот-вот вырваться.

– Ты тогда еще была жива, птичка, – объясняет Марк, мягко улыбнувшись.

Я упрямо дергаю головой, но с губ все равно срывается позорный всхлип. Лицо Марка расплывается перед глазами.

Чушь. Бред. Я вижу, что он жив. Чувствую биение сердца под ладонью, вижу, как сочится кровь – теплая, красная, вязкая. Вижу, как двигается его грудная клетка, и слышу дыхание, пусть даже хриплое и сбивчивое.

Я собираюсь заявить об этом Марку, обрушив на него неоспоримые аргументы, но он меня опережает:

– Я почувствовал, как закрылась моя книга. Прости, птичка, но дальше сама.

Горячие дорожки обжигают мне щеки. В ушах разливается писк. Руки холодеют и опускаются. Я перестаю вырываться из хватки Марка, позволяя ему гладить тыльную сторону моей ладони.

Это невозможно. Папа говорил, что смог остаться здесь, только потому что успел схватить свою книгу. Что-то я не вижу у Марка в руках его книги жизни. Он все это придумал.

– Не смей, – вместо аргументов из меня вырывается жалкий всхлип. – Не смей говорить так. Не смей умирать.

У Марка дергается уголок рта. Он поднимает руку – медленно, с трудом – и обхватывает мою щеку, измазывая ее кровью. В голосе проскальзывают привычные насмешливые нотки:

– Ненавижу тебя разочаровывать, но в этот раз не могу выполнить твою просьбу, уж прости.

Придурок. Чертов самовлюбленный придурок. Все ему шутки, все повод выставить себя в лучшем свете.

Мотнув головой, я стискиваю зубы, но всхлипы все равно вырываются и смешиваются со словами:

– Я запретила тебе умирать за меня. Ты не можешь. Нельзя отделаться так просто, помнишь? – закусив губу, я бросаю попытки сдерживать слезы и захлебываюсь ими. Рот заполняет вязкая слюна, и слова становятся совсем скомканными. – Не думай, что тебе так просто удастся оправдаться. Не надо умирать за меня. Пожалуйста.

Большой палец Марка гладит мою щеку, растирая слезы и смешивая их с кровью. Он улыбается и приподнимается, потянувшись ко мне. Насмешка растворяется, когда он серьезно проговаривает:

– Не за тебя. Ради тебя, птичка. Ради того, во что ты веришь. Сделай мне одолжение, не позволяй никому отнять это у тебя.

Я вздрагиваю. За дверью раздается грохот – Библиотекарь все-таки вырвалась от книг и теперь пытается пробиться к нам. Магия, создающая барьер, тянет из меня силы, сдерживая ее.

Марк подается вперед. Ему все-таки удается подняться и оказаться на одном уровне со мной. Вторая рука обхватывает мое лицо, и он приближается, перехватывая мой взгляд:

– Не вини себя. Это всегда был мой выбор, и я ни о чем не жалею. Я тебе благодарен.

Я задыхаюсь. В висках пульсирует боль, а по телу разливается слабость. Мышцы сводит, и кажется, что я сейчас просто обрушусь на пол без сил. Под ребрами расползается что-то темное и густое. Словно туман просачивается сквозь грудную клетку, заполняя все тело.

Взгляд врезается в лицо Марка. Меня передергивает от очередного всхлипа. Я кусаю губы и уже не стыжусь слез, которые никак не остановить.

– Прекрати. Тебе все это совсем не идет. Вставай и делай что-нибудь, – требовательно заявляю я, вцепившись в рукав его рубашки.

Марк усмехается и прикрывает глаза на мгновение. Зеленый взгляд снова оглаживает мое лицо, и Марк тяжело вздыхает:

– Дай мне хоть раз сказать это, птичка. Лишать меня такой возможности слишком жестоко даже для тебя, – он приподнимает брови, и я сдаюсь. Сжимаю его запястье, просто чтобы чувствовать тепло кожи. Губы дрожат и кривятся, а Марк тихо выдыхает: – Ты вряд ли поймешь, но ты подарила мне кое-что очень ценное. Было приятно думать, что кто-то может разделить мои мысли. Было приятно думать о ком-то, кроме себя. Мне так не хватало смысла, но ты сполна его дала. Спасибо.

Розоватый пузырек на его нижней губе надувается и лопается. Меня сотрясает всхлип. Марк улыбается, и я ненавижу его за спокойствие, которое от него исходит.

– Ну, все в порядке…

– Ни черта не в порядке, – вяло возражаю я, царапая его запястье. – Я так не хочу. Это нечестно. Это глупо.

Дверь снова вздрагивает. Книги вокруг нас тоже. По полу проходится вибрация, и стена с дверью сотрясается.

Я не выдерживаю. Порывисто подаюсь вперед, обхватывая Марка, и прижимаюсь к его груди, утыкаясь лбом в