Великая Библиотека - Анастасия Шелест

рухнет, поэтому я сделаю исключение для тебя. Ты сможешь вернуть кого-нибудь. Может, многих. Может, не очень. Но это лучше, чем оставаться среди трупов. Мы обсудим твои возможности, когда ты выполнишь мое условие.

Из меня вырывается рваный смешок. Она так ничего и не поняла. Я уже сделала выбор. Зачем мне менять свое решение на иллюзию, лживую реальность?

Библиотекарь брезгливо морщится и разжимает пальцы. Я вжимаюсь щекой в холодный камень и смотрю, как перед лицом мелькает низкий квадратный каблук ее туфли. Библиотекарь шагает назад и тяжело вздыхает:

– Приходи, когда поймешь, что это твой единственный шанс. Ты знаешь, где меня найти.

Она исчезает. Просто исчезает, и все остальные библиотекари растворяются вместе с ней. В сознании мелькает мысль, что я должна что-то сделать. Она может понять, что книга пропала. Может вернуться. Может…

Ничего она не может. Что она мне сделает? Едва ли осталось хоть что-то, чем мне действительно можно угрожать.

Библиотекарь ушла в надежде, что я приду в себя и вернусь к ней, чтобы вымаливать иллюзию привычной жизни, откажусь от всего, чтобы она позволила вернуть пару близких людей, но они уже не будут собой. Никто из нас не будет собой, если отнять способности. Те, кого я бы вернула, ни за что не приняли бы такую реальность.

Библиотекарь растворилась, но откуда ей знать, что во мне не хватит магии даже остановить кровь? Я не приду к ней, потому что просто умру на гребаном крыльце дома тетки.

Боль сверлит тело, доползая до каждой клеточки, окутывает все мысли, падает пеленой перед глазами. Я не понимаю, откуда она. Это сломанные ребра пробили легкие и я задыхаюсь или отчаяние не дает сделать вдох? Это торчащая из голени кость срывает с пересохших губ всхлипы или осознание, что я никогда не увижу никого из тех, кто стал для меня важен? Почему повсюду алые пятна? Это Библиотекарь сдавила мои внутренности, вынуждая сплевывать вязкую жидкость, или пульсирующая рана за грудиной толкает кровь по пищеводу?

Слезы срываются с подбородка, размывая алые кляксы, но я не чувствую, что плачу.

На задворках тускнеющего сознания быстрой вспышкой проносится единственная мысль. Я хочу добраться до Эрика. Хочу лечь рядом и уткнуться носом в его толстовку. Хочу свернуться рядом с ним и закрыть глаза, позволяя манящей темноте унести меня с места этого жуткого побоища. Может, его рука еще теплая. Может, я смогу в последний раз переплести наши пальцы и попросить у него прощения за то, что не справилась.

Он бы сказал, что я справилась. Что все сделала правильно. Почему тогда я чувствую себя так, словно мир разломился на части и поглотил меня? Эрик бы сказал, что все правильные решения вызывают такие чувства.

Дернув целой рукой, я пытаюсь ползти, но боль скручивает каждую мышцу. Я закусываю губу и пробую снова, но ничего не выходит. Слезы душат. Боль сверлит виски. Резкий рывок из последних сил скидывает меня со ступеней. Я утыкаюсь лицом в колючую траву, и мой вскрик поглощает земля.

Дальше двинуться не выходит. Я не могу шевельнуться. Трава колет щеку, а волосы спадают на глаза, лишая меня даже света.

Мне не доползти до него. Силы заканчиваются. Глаза закрываются. Может быть, мы увидимся снова. Я как никогда хочу поверить Марку. Пусть он окажется прав. Пусть никто никогда не прощается навсегда. Это все, чего я хочу.

18. You've Made It This Far

– Теодора, – глубокий бархатный голос рушит надежду и ясно дает понять, что мне не обрести желанный покой. – Почему ты валяешься? Вставай.

Это жестоко даже для безумной богини. У меня нет сил огрызаться. Нет сил что-то ей объяснять. Я не могу даже голову поднять. Злость не задерживается надолго, уносимая волнами боли.

Она должна победить. Музы, пожалуйста, пусть весь этот кошмар закончится. Я не хочу оставаться с последствиями один на один. Не хочу ничего делать. Я хочу, чтобы чертова боль поглотила меня и унесла туда, где спокойно. Где я могу не думать о том, что весь сад передо мной заполнен телами книгоходцев. Что где-то среди них Берт и Эрик.

Я их убила. Я позволила их убить. И я не имею права жалеть об этом решении. Но я не обязана оставаться в мире, где их нет, и продолжать бороться. Ради чего? Ради следующих книгоходцев? Да к пегасам их. Сами разберутся. Довольно того, что они появятся благодаря моему решению и невосполнимой чудовищной жертве.

Если я умру, то потомков не останется. Никто не сможет изменить книгу. Это то, что нужно. Идеальная формула победы над Библиотекой.

Я почти не слышу тяжелого вздоха надо мной. Длинные пальцы вцепляются в мои волосы и тянут голову наверх, но тут же отпускают ее. Минеда присвистывает и ругается сквозь зубы, возмущенно добавляя:

– Ну что с вами не так? Почему ты не приберегла немного сил, чтобы исцелиться? – она раздраженно цокает и заявляет: – Вам сколько ни дай, всегда будет мало.

Я бы рассмеялась, но боюсь, что захлебнусь кровью. Она все еще заполняет рот, а грудную клетку словно размозжило огромным валуном. Когда уже все это закончится? Недовольство фальшивой богини – совсем не то, что хочешь слышать в такие моменты.

Ледяная ладонь касается моего затылка, и я тут же чувствую легкое покалывание магии. Музы, нет! Она не может. Не имеет никакого права отнимать у меня спокойствие. Не надо меня исцелять!

Я пытаюсь дернуться и вывернуться, но тело не слушается. Язык не двигается, и умоляющие слова так и не срываются с губ. Минеда опускает ладони, двигаясь от затылка к спине, добирается до руки, переходит к ноге.

Я жмурюсь и глотаю слезы. Я не хочу. Зачем она все портит? Что ей от меня нужно?

Боль медленно отползает, очищая сознание, и я чувствую ее недовольство. Она хотела мне помочь. Хотела поглотить меня, унести из этого ада, защитить. Голова кружится, и я вскидываю руку, пытаясь ухватить боль и вернуть ее. Я бы этого хотела. Минеда отняла у меня даже это.

– Вставай, Теодора, – протягивает богиня. – Времени мало.

Времени бесконечно много. Его всегда в достатке, когда все теряет смысл.

– Отвали, Минеда, – сплевываю я, не отрываясь от травы. – Мне плевать, чего ты от меня хочешь.

Раздраженный вздох царапает слух, а потом магия подхватывает меня крюком и вздергивает, заставляя принять сидячее положение. Минеда щурится, и ледяная синева впивается в мое лицо, когда