Сантехника вызывали? - Алекс Купин

изрядная, человек десять, не меньше. Мужики в выгоревших на плечах рубахах, бабка в ситцевом платке, бидон к груди прижимает, мальчишки с трехлитровыми банками, перевязанными марлей. Аромат стоял одуряющий: разогретой бочки, ржаного хлеба и той неповторимой хлебной кислинки, от которой сводило скулы. Тетя Зина, продавщица в накрахмаленном белом халате поверх синего платья в горошек, царственно возвышалась над краником. Ее пухлые руки ловко орудовали половником, переливая темную, пенную жидкость в граненые кружки с отбитыми краями.

— Налетай, пока не выдохся! — командовала она, смахивая пот со лба тыльной стороной ладони. — Семеныч, ты почем бидон-то вчерашний приволок? Я тебе в него квас лить не буду, пока содой не ошпаришь, антисанитария это.

— Да погоди ты, Зинаида Пална, внутрях чисто, как в аптеке! — гудел в ответ краснолицый Семеныч, но бидон послушно убирал.

Кружка стоила шесть копеек, а если с сиропом — то все десять. Сладкое лилось из стеклянного конуса тягучей струей, оседая на дне липкой кляксой. Мы, пацаны, брали всегда без сиропа, чтобы больше самого кваса было, чтобы терпко, чтобы до самого донышка, где уже не пена, а ледяная, ядреная влага, от которой ломило зубы. Первый глоток обжигал горло пузырьками газа, и ты стоял, зажмурившись от счастья, чувствуя, как живительная прохлада растекается по всему телу, а пустая кружка, которую ты ставил на мокрый от проливов поднос, еще долго пахла летом.

От этого воспоминания жажда стала почти невыносимой. А ещё стало обидно, как значит про квас так это тело помнит, а как напомнить мне как шуровать вантузом, так сразу нет. От досады я даже незаметно плюнул в сторону. В открытую не рискнул, я же не знаю как тут с этим, вдруг строго, в каталажку мне не хотелось. Попить бы снова подумалось мне.

К счастью, долго искать где попить мне не пришлось. Чуть поодаль, там, где дорога сворачивая влево утыкалась в бетонный забор автобазы, угадывался знакомый силуэт. Красный железный ящик на ножках, выкрашенный суриком, с яркой эмблемой «Газированная вода» и неизменной очередью из мальчишек и работяг. А потом из этого автомата другие мальчишки сделают весьма симпатичную хуманизацию. Нет, ну, а что, неплохо же вышло. Впрочем, что мы мужчины только не представляем в образе прекрасных барышень. Душа у нас такая, красоты требует и делает видеть её во всём. Даже жестянку наделяя широкой душой, и не только душой.

Когда подошел ближе то в нос сразу ударил запах нагретого металла и мокрого асфальта вокруг автомата. Автомат тихо урчал, словно большой холодильник, а на его боку красовалась инструкция в рамке и грозная надпись: «Опустите монету. Соблюдайте чистоту!».

Выбор был не велик, всего две кнопки. Просто «Газированная» — три копейки, «С сиропом» — пять,

Подставив под прохладную струю край граненого стакана, прикованного к автомату цепочкой, я сунул монету, благо в кармане была мелочь и нажал кнопку. Автомат крякнул, зашипел, и в перевернутый стакан с шумом ударила тонкая шипящая струя. Сначала пошла пена, норовящая убежать через край, а потом — тяжелая, сладкая вода, от которой стакан сразу запотел и стал ледяным.

Я не успел даже опомниться, как сделал первый жадный глоток. Сироп был фирменный, «Крем-сода», приторно-ванильный. Пузырьки шибанули в нос, выбив слезу. Вкус был настолько пронзительно-химическим, сладким и прохладным, что на мгновение я перестал слышать гомон ребятни в песочнице, гул мух над цистерной и даже свои собственные мысли. Только холод, спускающийся внутрь, и сладкая истома.

— Ополосни! — машинально буркнул я сам себе, вспомнив золотое правило о котором мне рассказывали старшие приятели, и поставив стакан несколько раз нажал на него чтобы сполоснуть, так себе конечно гигиена, но вон, живут же люди и никто вроде не помер от общего стакана.

нажал кнопку слива. Жажда отступила, оставив после себя послевкусие карамели, мокрые пальцы и абсолютное, ни с чем не сравнимое счастье.

Напившись свернул на очередную линию, потом на Средний проспект. Дома здесь были пониже, в основном четырёх- и пятиэтажные, ещё сталинской застройки. У некоторых фасады были украшены лепниной — колосья, звёзды, серпы и молоты. Где-то играло радио из открытого окна — передавали сводку новостей. Голос диктора был серьёзным и торжественным, как на параде. Я прислушался: что-то про перевыполнение плана на Кировском заводе.

Я уже подходил к дому семьдесят пять, как вдруг из подворотни соседнего дома выскочила женщина. Она бежала прямо ко мне, спотыкаясь на битом асфальте и хватая ртом воздух. Я остановился, машинально перехватив вантуз поудобнее. Женщина подбежала и вцепилась в рукав моей куртки.

— Вы из ЖЭКа! — выпалила она, глядя на нашивку. — Вы же из ЖЭКа, да?! Помогите! Умоляю вас, помогите!

Я мягко высвободил рукав из её пальцев и сказал как можно спокойнее:

— Тише, гражданочка. Что случилось?

— Мальчишки! — она махнула рукой в сторону дома, откуда выбежала. — Мои мальчишки! В подвале заперты! Полезли за вареньем, дуралеи, а там… — она прижала ладонь ко рту, словно боялась произнести это вслух. — Букарица завелась!

Я нахмурился. Опять неизвестная тварь.

— Букарица? — переспросил я. — Что за букарица?

— Да откуда ж мне знать! — она едва не плакала. — Соседка наша, тётя Нюра, ещё давеча говорила — не лазайте в подвал, слышала она, как там что-то скребётся по ночам, ну она и сказала, что там букарица. Мы и заявку написали, но ваши только завтра придут. А Витька мой — вы же знаете этих пацанов, им всё неймётся. Полезли с Сашкой, дружком своим, пока я на рынок ходила. Я вернулась, глядь, а их нет. Я кричать,звать,слышу голоса из подвала. Я туда, а там… Там стрекочет кто-то, и дети плачут в глубине. Я побоялась дальше одна идти. А тут смотрю — вы идёте, в робе. Вы же поможете, да?

— Помогу наверное, — детей было жалко, стоит наверное хотя бы попробовать,ну и надо не забыть сказать, что я на больничном. — Где подвал?

— Да здесь, здесь! — она схватила меня за руку и потянула за собой в подворотню. — Там, ну в подвале то, дверь железная. Обычно она закрыта, а сегодня кто-то оставил настежь. Ну они и туда… — вслипывала гражданочка шмыгая носом.

Мы прошли через тёмную арку и оказались в типичном питерском дворе-колодце. Серые стены, уходящие вверх на пять этажей, асфальт с трещинами, покосившаяся скамейка, на которой сидел старик с тростью. Завидев нас, он поднял голову, но