Арматор - Виктор Коллингвуд

Новоиспеченные аманаты поднимались по трапу «Елисаветы» плечом к плечу, старательно сверля взглядами палубу, лишь бы не смотреть друг на друга. Боцман Ерофеич, не страдая излишним политесом, отрядил им койко-места у самой переборки, швырнул два казенных одеяла и безапелляционно постановил жрать из одного котла. В тонкостях международной дипломатии старый морской волк придерживался сугубо спартанских принципов.

На берегу тем временем выросли два обособленных лагеря, разделенные внушительной санитарной зоной. Посередине замаячили наши вооруженные патрули. Конфисковывать арсеналы не стали, но к нейтральной торговой полосе с дубьем категорически не пускали.

С наступлением сумерек закипела подготовка к грядущему торжеству. Свежего мяса у масквим мы выменяли с запасом. Муки из корабельных закромов я отвалил щедрой рукой, хотя капитан Сукин, наблюдая за распарыванием мешков, позеленел так, словно из него живьем тянули жилы. Корабельный кок, обливаясь потом, месил крутое тесто в двух исполинских деревянных лоханях. Матросня остервенело крошила мясо тесаками, а местные скво, весело щебеча, раскатывали лепешки, попутно бракуя и переделывая корявую стряпню русских мореманов.

Первые пробные пельмени выходили габаритами с хороший кулак, грозя разорвать едоку пасть. Вскоре женщины смекнули суть кулинарного концепта и дело пошло изящнее. К полуночи весь берег был усеян импровизированными подносами, стыдливо прикрытыми влажной дерюгой. Варить эту углеводную бомбу предполагалось поутру, пустив в ход не только корабельные котлы, но и пузатые медные чаны дикарей.

Иван тем временем, священнодействуя над костром, готовил соляной опыт. Ушастый старик притащил горсть грязной, серой соли, отдающей горечью, которой обычно давились его соплеменники. Иван брезгливо растворил бурду в кипятке и оставил мутную жижу отстаиваться. Неугомонный Тилезиус тут же полез под руку с какими-то мензурками, намереваясь высчитывать пропорции, а педант Горнер принялся строчить в своей пухлой тетради, фиксируя каждую мелочь.

— Растолкуй им, — наставлял Иван Мезенцева, помешивая варево, — сперва всякая дрянь на дно ляжет. Чистую водицу сверху аккуратно сливаем. Опосля бухаем зольного щёлока, но по чуть-чуть. Тут вкус чувствовать тонко надо: осьмушку золотника[1] не доложишь — ещё горько, а столько же переложишь — испоганишь, вкус мыльным станет. Потом даем отдохнуть и через тряпицу цедим. А выпаривать — не досуха! Последнюю водицу, в коей вся горечь и кроется, не жалея, вон сливаем.

Чтобы осадок не перекалился и не испортил вкус, Иван хитроумно приспособил под медный чан толстую песчаную подушку, сберегающую и равномерно распределяющую тепло от углей — технологический нюанс, вызвавший у дикарей почти религиозный трепет.

— Как без пробы понять, что щёлока надо именно столько? — докопался дотошный Тилезиус.

— То мне не ведомо, барин, я чутьём определяю!

Человека науки столь ненаучный подход глубоко оскорбил. Затребовав аптекарские весы, немец принялся фасовать порошок, гневно бормоча проклятия на родном наречии. Иван снисходительно взирал на эти пляски с бубном взглядом прожженного практика, впервые в жизни столкнувшегося с кабинетной теорией.

— До рассвета управитесь? — поинтересовался я, оценивая масштабы бедствия.

— Если герр Тилезиус прекратит пересчитывать каждую песчинку, — огрызнулся Горнер. — Несомненно управимся.

Услышав свою фамилию, немец взвился от негодования. Пришлось оставить эту троицу разбираться самостоятельно. Пока ученые мужи до хрипоты спорили с суровым практиком Иваном о химических первопричинах, соль в чане понемногу очищалась от примесей.

Утро выдалось пронзительно ясным. Оба аборигенных лагеря поднялись на ноги раньше наших вахтенных. Люди, позевывая, стягивались к размеченному торговому периметру, благоразумно оставляя дубины в кустах, и рассаживались строго по своим углам ринга. Хрупкий мир пока держался исключительно на социальной дистанции да на нацеленных чугунных жерлах «Елисаветы», но для вторых суток это уже был колоссальный прорыв.

Пельмени летели в кипяток целыми корзинами. Боцман Ерофеич дирижировал поварами тем же луженым басом, которым давеча отдавал команды пушкарям. Мишень поменялась, но манера руководства осталась неизменной.

Когда над лагерями поплыл одуряющий мясной дух и разнесли первые дымящиеся порции, градус напряжения заметно спал. Лопать с набитым ртом и одновременно сверлить соседа ненавидящим взглядом — задача нетривиальная для любого этноса. Вскоре, сыто отрыгивая, начали ревниво присматриваться: у кого пельмень жирнее слеплен и кому наваристого бульона больше плеснули. Спустя четверть часа какой-то языкатый сквомиш, ткнув заскорузлым пальцем в сторону уплетающего за обе щеки Ерофеича, выдал цветастую тираду.

— Утверждает, что этот бородатый русский жрет, как пятеро здоровых мужиков, — хохотнул Мезенцев.

Боцман с неохотой оторвался от бездонной миски, утирая засаленный подбородок.

— А ну, переведи этим басурманам: пусть выставят своего лучшего едока. Вот и поглядим, чья возьмёт!

Перчатка была брошена и немедленно поднята. Сквомиши с гиканьем вытолкали на арену коренастого, похожего на бочонок мужика с невозмутимым лицом Будды. Масквим, ущемленные в лучших чувствах, тут же делегировали своего чемпиона — подозрительно тощего охотника, чей раздутый живот казался криво пришитым от другого человека.

— И куда в этого глиста столько влезает? — искренне изумился Сукин, наблюдая за претендентом.

— Вероятно, загружает прямо в резервный трюм, — цинично предположил я.

Перед каждым из гладиаторов водрузили по исполинской, с горкой, миске. Тилезиус, войдя в роль беспристрастного рефери, вытащил откуда-то песочные часы на полминуты и, надувая щеки, продемонстрировал дикарям принцип их работы. Механику процесса никто не уразумел, зато стекляшка всем страшно понравилась.

Поначалу гастрономический турнир планировали провести в комфортном сидячем положении. Но Ерофеич категорически воспротивился, заявив, что настоящий мужик питается стоя, а рассиживают по лавкам только немощные старики да канцелярские крысы. Спорить с авторитетом никто не решился.

Тилезиус патетическим жестом перевернул колбу. Три загребущие длани синхронно нырнули в исходящее паром месиво. Ерофеич работал как поршень, заглатывая обжигающие комки теста целиком, презирая такой рудимент, как жевание. Сквомиш действовал методично и захватывал сразу по две штуки. Тощий масквим же стартовал с такой пугающей скоростью лопастей центрифуги, что впечатленные зрители мигом заткнулись.

К середине отведенного времени боцман налился дурной кровью. Сквомиш сдавленно крякнул и распустил ремень. Масквим же сохранял каменную отрешенность, лишь поршни челюстей работали с монотонностью парового двигателя.

Упала последняя золотистая песчинка.

— Стой, мать вашу! — скомандовал я.

Ерофеич, не сумев затормозить, цапнул ещё один пельмень и теперь, брызгая соком, доказывал, что рука пошла в атаку до судейского свистка. Сквомиш мычал, требуя засчитать два полупрожеванных куска, застрявших у него за щеками. Истинный триумфатор в этих жалких препирательствах не участвовал. Тощий масквим просто сглотнул последний ком и молча подвинул вперед девственно чистую посудину.

Толпа взорвалась неистовым ревом.

Старик с раздвоенным ухом скалился во все свои три оставшихся зуба. Рослый вождь сквомишей, забыв