Арматор - Виктор Коллингвуд

Первые сутки ушли почти целиком на матерную ругань при разборках с местной топографией. Богатые прожилки, столь заманчиво проглядывающие снизу, на деле оказались расположены сильно выше человеческого роста. Матросам пришлось в поте лица рубить каменные ступени, заводить страховочные верёвки и ожесточенно сбивать породу тяжелыми ломами. Камень подло крошился совершенно не там, где требовалось. Железные клинья со звоном вылетали, а прилив дважды коварно заливал уже сложенные у самой кромки воды корзины.

Вмешиваться в этот производственный ад я не стал, решив подождать, пока дело не наладится окончательно или не остановится. Горнер грамотно распределил людей по двум выходам руды, Тилезиус педантично отмечал находки прямо на карте, а кузнец рявкал на рабочих, заставляя немедленно отбрасывать в сторону рыхлую пустую породу. Даже матросы, стоявшие на берегу в оцеплении, быстро уловили разницу между тяжёлым тёмным камнем с медными зелёными прожилками и красивой, но абсолютно бесполезной блестящей дрянью.

К вечеру на пляже развели походный горн. Кузнец деловито раздробил несколько увесистых кусков, отобрал самую тяжёлую мелочь и принялся долго прокаливать её на древесном угле, яростно работая ручными мехами. Готового, звенящего металла из такой примитивной пробы, разумеется, не вышло. Зато часть камня покрылась характерным красноватым налётом, другая ощутимо тянула намагниченную иглу компаса и после хорошего удара молотом оставляла на наковальне тяжёлый чёрный порошок.

— Везти руду можно, — авторитетно заключил мастер, утирая закопченный лоб. — А уж сколько металла из неё выйдет, только настоящая печь покажет.

Именно такой прагматичный ответ мне и требовался. Настоящий, честный специалист отличается от пустозвона-шарлатана, прежде всего тем, что не обещает сходу построить передовой завод из трёх грязных булыжников и собственного голого энтузиазма.

На следующий день старший судовой мастер придирчиво осмотрел собранные отвалы и определил критическую массу, которую судно могло безопасно принять в трюм. По его жесткой команде выгрузили ровно столько же обычного каменного балласта. Руду принимали мерными корзинами, взвешивали партиями, аккуратно укладывали на самое дно и намертво расклинивали, чтобы на жестокой океанской качке этот груз не решил внезапно перекатиться к одному борту, перевернув нас кверху килем.

Торопить его с погрузкой я не стал. Бесславно утонуть из-за ценного коммерческого груза ничуть не почётнее, чем пойти ко дну из-за бесполезного булыжника.

Тилезиус с Горнером тем временем, словно ужаленные, носились вдоль отвесного склона, суетливо подписывая холщовые мешочки и до хрипоты споря, достаточно ли точно нанесён на схему второй выход породы. К каждому образцу скрупулезно привязывали деревянную бирочку с номером, дублируя его в журнале и на карте. Основную же руду грузили валом, без излишних церемоний — несколько черновых тонн для пробных заводских плавок, чай, не золотой запас испанской короны.

К закату на базу потянулись первые байдарки. Мезенцев привёз приличную партию отличных шкур и обыденно сообщил, что поутру прочешет ещё один соседний участок, после чего сам свернет промысел. Никто не канючил четвертого дня.

На исходе отведенных третьих суток береговая партия организованно сложила инструменты. Последнюю корзину с рудой спустили в ненасытный трюм уже при свете коптящих фонарей. Судовой мастер ещё раз придирчиво проверил крепления и осадку корабля, а вспотевшие учёные торжественно притащили на шканцы карту, исписанную тетрадь и два тяжеленных ящика систематизированных образцов.

— Исполнено в точности, — сухо доложил Горнер, вытирая руки.

Раньше эту фразу обычно произносил я сам, после чего для меня начиналась самая тяжелая, грязная часть черновой работы. Теперь же мои люди сами превратили задумчивое «надо бы посмотреть» в готовую карту, упакованный груз и предельно понятную следующую задачу.

— Вот и славно!

Едва забрезжил рассвет, «Елисавета» уже ложилась на северный курс. Больше крупных незапланированных остановок я не санкционировал.

* * *

Ситка показалась на горизонте так, будто мы отлучались не на полгода, а всего на несколько дней. Я сразу узнал силуэты гор, изгиб пролива и рубленые крепостные стены, однако сам рейд заметно преобразился. Возле береговых батарей хищно темнели низкие корпуса новеньких канонерок, на склонах прибавилось свежих крыш, а у дальнего причала разгружался недавно вернувшийся из похода тендер «Авось».

Больше всего меня удивила целая роща голых столбов, они стояли рядами, издалека напоминая штакетник.

— Корабельный лес сушат, — пояснил Сукин. — Видать, Баженов с Медной реки не одну партию привёл. Голландский способ хранения: брёвна ставят стоймя после вымачивания и так оставляют сохнуть.

Я пересчитал ближайшие ряды и невольно присвистнул. Пока я мотался по побережью, на Ситке запасались лесом уже не для починки старых посудин, а для строительства новых.

Вся эта кипучая деятельность успела зародиться и расцвести без моего бдительного надзора. Весьма странное, сосущее ощущение для человека, привыкшего маниакально считать собственное присутствие важнейшей, несущей деталью любого механизма.

Гулкий сигнальный выстрел с бака поднял на берегу невообразимый переполох. К пристани мигом сбежалась добрая половина поселения. Я ещё мысленно репетировал, как красиво сойду по трапу, с достоинством приму доклад и изреку нечто исторически значимое, но тут в деревянном загоне на палубе истошно замычали перепуганные коровы.

Моана и Тея заметили их раньше, чем меня.

— Молоко! — радостно взвизгнула Тея и тут же затараторила на своём певучем языке с такой пулеметной скоростью, что из всего словесного потока я выцепил лишь знакомые корни «дети» и «много».

Моана уже взлетела на борт и, смеясь, гладила ближайшую рогатую скотину по влажной морде. Бурёнка отнеслась к чужому семейному счастью без должного пиетета и меланхолично попыталась сжевать край её цветастой накидки. Из соседнего загона, поддерживая хаос, возмущённо захрюкали проснувшиеся свиноматки.

— Мы вам тоже безмерно рады, — хмуро сообщил я скотному двору. — Особенно в прожаренном виде с корочкой.

Потом стало решительно не до них. Тея счастливо сунула мне в руки заметно потяжелевшую дочь. Девочка несколько долгих мгновений убийственно серьёзно изучала моё обветренное лицо, словно прикидывая в уме, стоит ли вообще признавать этого заросшего, пропахшего солью типа своим отцом, а затем крепко схватила за палец и больно укусила.

— Зубы! — искренне возмутился я, отдергивая руку.

— Уже два! — с законной материнской гордостью констатировала Тея.

Сын, предусмотрительно посаженный Моаной на расстеленную медвежью шкуру, зубами похвастаться пока не мог. Зато он перебирал конечностями с такой пугающей скоростью, что, пока я растроганно целовал дочь, мелкий партизан успел добраться до моего пояса и мертвой хваткой вцепиться в медную пряжку. Пришлось спешно ловить наследника обеими руками, спасая штаны.

Семь месяцев назад эти двое лежали бревнышками там, куда их