Песнь Перна - Энн Маккефри

class="p1">На клочке, который неохотно выдал ему мастер, удалось нацарапать всего несколько слов. Кожа была старая; видно, с нее уже неоднократно соскабливали старые записи, чтобы использовать снова, поэтому чернила расплывались. «Жив-здоров! Задерживаюсь!» – написал Пьемур, а потом по внезапному наитию добавил барабанными сигналами: «Поручение выполнено. Чрезвычайные обстоятельства. Старый дракон».

– Гляжу, ты умеешь обращаться с этой мелюзгой! – с ворчливым одобрением заметил старший горняк, наблюдая, как Пьемур привязывает записку к лапке Крепыша.

Сам файр следил за этой операцией не менее внимательно, чем мастер.

– Он знает, что мне можно доверять, – ответил Пьемур.

– Как говорится, доверяй, но проверяй, – неожиданно сухо отрезал горняк, и Пьемур недоуменно поднял взгляд. – Да ты не обижайся, парень.

Именно в этот миг Пьемуру пришлось сосредоточиться, чтобы как можно ярче представить себе Менолли. Потом, подняв руку над головой, он привычным движением подбросил файра в воздух.

– Лети к Менолли, Крепыш! Возвращайся к Менолли!

Вместе с горняком они провожали взглядом файра, который стремительно удалялся в западном направлении и вдруг исчез из вида. Тут ученик позвал их ужинать.

Во время еды Пьемур терялся в догадках: что же хотел сказать мастер? К кому относилось его замечание «доверяй, но проверяй»? Может, он не очень-то доверяет Пьемуру? Но почему? Разве не Пьемур сохранил для них сапфиры? И при этом ему даже не пришлось врать. И у себя в цехе он никогда не наживался на своих друзьях, торгуясь за них на ярмарке, и всегда держал слово. Приятели часто обращались к нему за помощью. Да и вообще, разве само это поручение – не знак доверия со стороны мастера-арфиста? Что же скрывается за словами старшего горняка?

– Пьемур! – Кто-то потряс его за плечо.

Паренек с запозданием сообразил, что к нему обращаются уже не в первый раз.

– Ведь ты – арфист! Спой нам, сделай милость!

Эта искренняя просьба людей, вынужденных подолгу жить и работать в глуши, заставила сердце Пьемура болезненно сжаться.

– Понимаете, друзья, я потому и стал гонцом, что у меня ломается голос. Мне пока что не разрешают петь. Но знаете, – поспешно добавил он, заметив на лицах рудокопов явное разочарование, – я могу продекламировать вам несколько песен, если у вас найдется, на чем отбивать ритм.

После нескольких неудачных попыток он остановил свой выбор на кастрюле, которая звучала не так уж плохо, и, поддерживаемый слушателями, притопывавшими в такт тяжелыми сапогами, проговорил им все новые песни цеха арфистов, даже новую балладу о Лессе, сочиненную мастером Домеком. Кто знает, когда еще им доведется услышать ее в настоящем исполнении, да и никто ее не услышит до праздника у лорда Грожа. И если, по мнению самого Пьемура, в его теперешней передаче песня многое потеряла, все равно мастер Шонегар его не слышит, а Домек никогда не узнает. Зато рудокопы были неподдельно счастливы, и мальчик почувствовал: он потрудился не зря.

Распрощавшись с холдом горняков, он с первыми лучами солнца направился в обратный путь. Теперь тропа шла под уклон, и от тряской рыси скакуна у Пьемура зуб на зуб не попадал. Временами они с пугающей скоростью скатывались с откосов, которые с таким трудом одолевали накануне. Пьемур жмурился и, цепляясь за седло, изо всех сил надеялся, что они не слетят с тропы в бездонное ущелье. Когда он возвращал своего невозмутимого скакуна Банаку, животное лишь слегка вспотело под седлом, зато сам Пьемур весь взмок.

– Я вижу, все в порядке, – лаконично заметил Банак.

– Хоть он и не больно прыток, зато надежен, – с таким преувеличенным облегчением проговорил Пьемур, что Банак рассмеялся.

Ступив на главный двор Дома арфистов, Пьемур услышал, как Тильгин отважно поет соло Лессы. Он усмехнулся про себя: даже когда Тильгин не врет, голос его звучит скучно и вяло.

На крыше никого из файров Менолли не было видно, но на подоконнике спальни мастера Робинтона нежился на солнышке Заир, так что Пьемур взлетел по лестнице через две ступеньки. Хотя он втайне сожалел, что никто не видит его триумфального возвращения, в этом был и свой плюс: у него не появится искушения разболтать о своих приключениях.

Зато когда мастер Робинтон тепло приветствовал его, паренек прямо-таки надулся от гордости.

– Ты прекрасно воспользовался представившейся возможностью. Только будь любезен, юный Пьемур, объясни мне скорей, что означают твои загадочные сигналы, или я лопну от любопытства! Насколько я понял, «старый дракон» означает Древних?

– Ты прав, мой господин.

Повинуясь знаку Робинтона, Пьемур уселся и начал свой рассказ.

– Т’рон на Фидрант’е и еще двое всадников на синих заявились, чтобы забрать у мастера горняков сапфиры!

– А ты совершенно уверен, что это были Т’рон с Фидрант’ом?

– Совершенно! Я видел их пару раз еще до ссылки. А потом, самим рудокопам они прекрасно известны.

Мастер-арфист сделал ему знак продолжать, и мальчуган красноречиво описал все события минувшего дня, вдохновленный таким изумительным слушателем, как мастер Робинтон. Тот напряженно внимал, не задавая ни единого вопроса. Потом арфист заставил Пьемура повторить рассказ снова, но на этот раз его интересовали подробности, реплики, а уж сцену столкновения Древнего с мастером горняков Пьемуру пришлось передать до мельчайших деталей. Робинтон одобрительно посмеялся, услышав о находчивости Пьемура, и похвалил за осторожность, когда услышал, что тот спрятал ограненные сапфиры в сапоги. Только тогда паренек вспомнил, что должен отдать драгоценные камни мастеру-арфисту. Он выложил сапфиры на стол, и солнце ярко заиграло на отполированных гранях.

– Я сам переговорю с мастером Никатом. Думаю, мы с ним увидимся сегодня же, – проговорил Робинтон и, держа камень двумя пальцами, принялся рассматривать его на свет. – Изумительная работа – ни единого изъяна!

– Мастер так и сказал, – осмелев, поддакнул Пьемур. – Думаю, не так-то просто подобрать нужный синий цвет для мастеров нашего цеха!

Мастер Робинтон удивленно воззрился на Пьемура, потом удивление сменилось добродушной улыбкой.

– Надеюсь, молодой человек, это ты тоже оставишь при себе?

Пьемур важно кивнул:

– Разумеется. А вот если бы у меня был свой файр, тебе бы не пришлось беспокоиться ни из-за меня, ни из-за камней. К тому же можно было бы задать жару негодяю Т’рону.

Лицо мастера-арфиста мгновенно переменилось; теперь на нем не было и следа добродушия, глаза метали молнии. Пьемур был уже и сам не рад, что сболтнул лишнее. Он даже не мог спрятать взгляд от суровых глаз мастера Робинтона, хотя больше всего на свете ему хотелось уползти куда-нибудь подальше, скрыться от явного неодобрения учителя. Паренек сжался, прекрасно сознавая, что его дерзость достойна хорошей оплеухи.

– Когда ты проявляешь смекалку, как, например, вчера, – после невыносимо долгого молчания произнес мастер Робинтон, – то тем самым подтверждаешь доброе мнение, которое