Сияние вечного пламени - Пенн Коул

Шорох брезента объявил, что в палатку кто-то вошел. «Это Реми, он готов объявить о начале состязания», – подумала я и сделала медленный, глубокий вдох. Но когда обернулась, не регент стоял передо мной с инкрустированным драгоценными камнями мечом и убийственным взглядом.

У меня сердце замерло.

Я рванула к входу в палатку. Лютер двигался быстро, схватив меня за талию, притянул к своей груди и приставил к горлу Меч Корбуа.

Я отбивалась, без толку царапала его прочную, как сталь, кожу и стучала локтями по ребрам. Лютер негромко заворчал, но хватку не ослабил.

– Измени свое решение, или я убью тебя прямо сейчас, – пророкотал он мне на ухо голосом, похожим на приближающуюся грозу.

– Так убей меня, – процедила я сквозь зубы. – Давай, действуй, раз тебе это так важно.

Лезвие плотнее прижалось к моей коже, и я вздрогнула.

– Я даю тебе шанс спасти свою жизнь.

– Какая разница? – огрызнулась я. – Мне и так не жить.

Лютер развернул меня и спиной прижал к большой центральной опоре палатки – одной рукой крепко стиснул мне горло, другой держал меч, упиравшийся мне в подбородок. Крупное тело обвилось вокруг моего, пригвождая к месту, светлые глаза наводнили мечущиеся тени. Лютер напоминал могущественного ангела смерти, явившегося вершить суд над моей душой.

– Измени свое решение! – оскалившись, прорычал он.

– Нет.

– Измени!

– Нет.

– Почему ты отказываешься со мной сражаться?

Упрямство улетучилось, и я отвела взгляд.

– Отвечай! – проревел Лютер, сжимая мне горло.

– Потому что для меня это ложью не было!

Горючие слезы полились с новой силой. Я запрокинула голову, прижав ее к стойке, и от стыда закрыла глаза:

– Я не могу сражаться с тобой, Лютер. При мысли о том, что я могу тебя убить… – Я судорожно и обреченно вздохнула. – Ты слишком мне дорог, даже если моих чувств не разделяешь.

Мертвая хватка на моей шее ослабла. Меч со звоном упал на пол, мягкий лоб прижался к моему. Лютер привалился ко мне, теплым дыханием грея мне губы.

– А ты все равно меня выбери.

Когда я снова взглянула на Лютера, гнева у него в лице как не бывало. Плечи поникли, резкие черты перекосились от боли – Лютер казался уставшим и окончательно, бесповоротно сломленным.

– Тебе не придется ничего делать. Я справлюсь сам – могу обставить все так, что покажется, будто магия исходит от тебя.

И тогда я поняла: Лютер не хотел со мной сражаться. Он хотел мне проиграть.

Лютер рухнул на колени, низко опустил голову и руками обвил мне бедра.

Осколок за осколком мое сломанное сердце стало восстанавливаться.

Я опустилась перед Лютером на колени, ладонями обхватила ему подбородок, нежно погладила лицо, пальцами обвела насупленные брови и сморщенную кожу красивого шрама.

Руки Лютера скользнули мне на ребра и притянули к себе.

– Твое лицо… – Лютер словно потерялся в воспоминаниях, блуждая затравленным взглядом по чертам моего лица. – Ты смотрела так, будто прощалась со мной.

Я ведь впрямь сдавалась. Лишь Оспаривание со стороны Лютера заново разожгло во мне ярость и возродило боевой дух. Я чуть не рассмеялась над иронией ситуации. Лютер действительно спас меня, только не так, как планировал.

– Я должна была догадаться, – сказала я, морщась.

Сколько раз я сомневалась в Лютере, и каждый раз он эффектно доказывал мою неправоту.

Такое больше не повторится.

Возможно, я не проживу достаточно долго, чтобы сдержать клятву, но если выживу, то больше никогда не усомнюсь в верности Лютера. Достойной его верности, достойной его, я никогда себя не почувствую, но, по крайней мере, могу отдать ему должное, приняв этот факт раз и навсегда.

– Лютер, – медленно начала я, приложив ладонь к его сердцу, – если я не выживу…

– Нет! – прорычал он.

– Ты будешь прекрасным королем. Эти люди доверяют тебе. Если будешь склонять их к миру, они могут прислушаться.

– Тебе суждено нас вести. Я это видел, Блаженная Мать мне показала…

– В богов и богинь я не верю, – грустно улыбнулась я. – Но я верю в тебя. Ты рожден быть королем.

– Только вместе с тобой. Ты моя королева. Ты нужна Люмносу. Ты нужна Теллеру, Лили, Элинор – всем им. – Руки Лютера сомкнулись вокруг меня, словно он силился помешать судьбе вырвать меня из его объятий. – Ты нужна мне, Дием.

В глубине моей души родилось решение давно назревшего вопроса. Одна дверь открылась, другая закрылась навсегда.

– Я твоя, Лютер, – поклялась я. – Твоя целиком и полностью.

Я подалась назад, чтобы Лютер увидел у меня в глазах всю глубину этой правды. Никаких больше масок, никакой больше брони – только жестокая, болезненная правда. Мое сердце было разбито горем и неуверенностью в себе, бессчетными ошибками и сожалениями, которые могут преследовать меня вечно. Несовершенное, израненное, полное изъянов, оно оставалось сильным. И оно билось для Лютера – для мужчины, который вместе со мной погружался во мрак и горел ярко и ослепительно.

Я взяла Лютера за руку, прижала ее к шраму у себя на ключице, своей ладонью накрыла зазубренный шрам, пересекавший ему щеку, и приблизилась к нему настолько, что губами коснулась его губ.

– Я твоя, Лютер Корбуа. Со всеми своими ранами и шрамами.

На сей раз не оставалось никаких сомнений в том, что это я поцеловала Лютера. На сей раз не было ни дикой страсти нашего первого поцелуя, ни чувственной нежности второго. На сей раз были грохот прибоя, бьющегося о скалы, и треск молнии, ударившей в ствол сосны. На сей раз меня разорвало на части и воспламенило изнутри.

Две изголодавшиеся души, мы больше не желали одиночества, и после месяцев отрицания того, чего больше всего жаждали, мы наконец прервали голодание, и Лютер пожирал меня. Его губы впились в мои, его язык смаковал меня, словно чувствовал вкус, которым никак не мог насытиться.

Наши руки скользили по телам друг друга, и тонкий материал костюма создавал ощущение, что я стою перед ним нагишом. Если Лютер ласкал каждый изгиб моего тела с медленной сосредоточенностью, словно мы никуда не спешили, мои прикосновения были настойчивыми, отчаянными, словно я желала поглотить каждую его частичку, пока еще был шанс.

Усиленный устройством голос Реми разнесся по палатке, извещая, что сражение вот-вот начнется.

– Ваше Величество, если поцеловать мужчину, а потом погибнуть, получится очень грубо, – проговорил Лютер, обжигая дыханием мои припухшие от поцелуев губы.

– Тогда, наверное, мне придется выжить, – пробормотала я.

Лютер улыбнулся ослепительной, беззаботной улыбкой, предназначавшейся только мне. У меня сердце екнуло при мысли, что я больше никогда ее не увижу.

Само обожание, Лютер чмокнул меня в губы, потом в макушку,