Фантастика 2026-158 - Максим Арх

Его роман не столько про любовь, он в первую очередь про него самого. Другое дело, что отделить себя от любви невозможно. Это следует признать, как ни протестует, как ни бунтует душа. Или что там у него? Пусть будет натура, например. Любовь для циника, это болезненное пристрастие, очень вредная привычка, с которой борешься, и которой проигрываешь шаг за шагом. Как видно, не всегда. Ему подумалось, что в какой-то момент повествования он победил любовь – но и потерял себя. Победа лишила его всего. И теперь, чтобы вернуть любовь, он должен прежде вернуть себя.

Найти себя, чтобы вернуть любовь – все просто.

Это оказалось важно. Для него лично. Прежде он этого не понимал, не осознавал вполне. Пряча смутные переживания, все пытался укрыться в коконе брутального одиночества, все старался согреться, сгорая в огне самоуничтожения. Да, так и есть, именно себя он потерял. И не где-нибудь, а, – каким-то неведомым образом, – здесь, в этом странном месте. Все, что мучило его раньше, что терзает теперь – все это здесь, держит за причинное место, не отпускает. И пока он с этим не разберется, даже пытаться уйти отсюда бессмысленно. Да он и не сможет. А если все же уйдет сейчас, не разобравшись, придется возвращаться, потому что большая его часть все равно останется здесь. Зная, что это в принципе возможно, и имея уже такой опыт, он будет пытаться пробраться в Лимбоград вновь и вновь. Так что, как бы внешне все ни выглядело, глупостью, аферой или авантюрой, внутри, в душе, все очень логично и серьезно.

Душа есть, да, вот такая новость, но она совсем не то, что о ней привычно думать. И вообще, у каждого она – что-то свое. Кто что сочинил себе, то у него и есть. Для него душа – то, что осталось после потери себя, и утраты любви, и что так дьявольски при этом болит.

С любовью тоже давно следует разобраться. Окончательно. Да, вот так: требует окончательного решения. Если такое возможно, чтобы с любовью – и окончательно. Любовь, уходя, отрываясь, всегда оставляет после себя какие-то обрывки, лоскутья, ленты... Ниточки и жилки... Которые трепещут при дыхании чувств и бередят рану постоянно. Уж больно специфический ветер временами раздувает, казалось, угасший костер, от него не укрыться, не заслониться. Потому что это память слов и ощущений, остовы переживаний, пронзительные отголоски сожалений и пульсирующие остатки упущенных возможностей, короче, фантомные боли утраченных связей, без которых душа не живет. Черт, эта боль и есть душа, нравится нам это или не нравится!

От любви он не отказывался, не отталкивался, такого не было, и в мыслях, никогда. Но любовь сама отвернулась от него. Он видел, как она, капля за каплей, уходила из ее глаз – и ничего не мог поделать. Погасли глаза, – ушла она, вся, целиком. Внезапно и необратимо. Без объяснений.

Что ж, давно настало время найти ее и выяснить, что произошло? Почему? И можно ли обернуть все вспять, чтобы стало по-прежнему? Ведь он этого хочет? Он, разумеется, понимает, что если б возможно было вернуть утраченное, все поголовно сделались бы счастливыми, но... Почему бы ему не попытаться? Стать счастливым исключением? Он будет искать ее, будет добиваться, потому что для него это теперь даже важней, чем родине послужить. Черт, конечно, нельзя так ставить вопрос. Невозможно. Не вынуждайте, ладно? Но все же родина большая, у нее защитников много, а он один, ему плохо, и никто, кроме него самого, его проблем не решит. И вообще, родине будет только лучше, когда станет и ему хорошо.

Что хотелось бы сказать еще, в завершение темы: любви нет, совсем. Ее не существует. Но у каждого ее отсутствие протекает по-разному. Кто-то не замечает пустоты в душе, а кто-то, несогласный, готов умереть за то, чего нет, чтобы хотя бы на миг сделать сладкий сон былью. Вот он из тех, вторых. Не безоговорочно, но ему нравилось думать, что – так.

А, может, человеческая сущность и заключается в любви? И в усий превращаются те, кто утратил способность любить? О, нет, Господи, нет! Какое странное место, эти мысли здесь невозможно остановить...

Неведомо только, отчего так трудно и больно обо всем этом думается? Ведь, вроде, привык ко всему, давно со всем свыкся... Получается – нет, не свыкся, не замирился. И, если честно, прежде не было у него подобных мыслей. Не позволял он их себе, никогда. Так и жил, в жестком корсете сдержанности. Тем, как говорится, и жив. Но здесь, в Лимбонго, будто категорический запрет утратил силу, мысли-нелегалы полезли все сразу из тайных уголков естества, колючие, как терновые ветки, раздирая душу и сознание в клочья. Как сдержать их, чтоб не так быстро, чтоб не все вдруг? Это вообще возможно, сдержать? Эти мысли? Раз уж нельзя избежать совсем – пусть хотя бы приходят по очереди, постепенно. Может, хоть так удастся привыкнуть к ним, с ними сжиться.

А ему это нужно, привыкнуть? Он действительно этого хочет? Честно?

Но не сдерживанием ли себя, не привыканием ли он и привел жизнь свою в состояние невозможности? Признайся, не лги себе! Иначе тебе не выбраться.

Найти Варвару, вот о чем надо думать. Как и где? Где и как?

И каким, черт возьми, образом? Стоит заикнуться кому-нибудь про нее, только назвать имя, и информация тут же дойдет до товарища Берии. Или, не дай Бог, до дона Севрюхи. И все, ее немедленно схватят цепко, и этим фактом уже его подцепят намертво. Но главное конечно в том, что ей не поздоровится. А ведь она совершенно ни при чем. Нет-нет, он не имеет права даже упомянуть о ней, даже подумать! Ни единой живой душе, никому!

Как же быть? Без посторонней помощи в Лимбонго ему не найти Вервицу никогда.

Варвара Никитична, Варюша-краса, где ты?

Ласковая моя, отзовись! Дай знать о себе! Ау!

Неожиданно, как отголосок других раздумий, налетела и опрокинула ход размышлений мысль-перевертыш. Ему представилось, что самое правильное сейчас было бы забрать Сержа, и свалить с ним отсюда, из этой псевдо палаты. Залечь где-нибудь на дно, обдумать там все спокойно и тогда уже принимать какие-то решения. Вот только найдется ли где теперь для них подходящее место? К шаману нельзя. Худодо, похоже, его и сдал, больше некому. Других никого он здесь не знает, и его не знает никто. А, значит, никто не поможет. Ясно одно, на будущее – с доном