Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

это были прекрасны. Гражданские в развевающихся мантиях, в полной мере открывающих панцирь. Добротно скроенные и аккуратно сшитые наряды из морского шелка, окрашенные так, чтобы дополнять тона кожи. Они говорили о том, что воины сражались, защищая город. Певческий город.

Рлайну отчаянно захотелось его увидеть.

«Покажи мне, – подумал он. – Пожалуйста…»

Он вдруг очутился среди них. В их прекрасном городе, где на зданиях органично смотрелись потеки выпавшего с дождем крема, из которых с течением времени лепили фигуры и узоры. Естественные, отчего город казался элементом ландшафта, а не нагромождением поверх него.

Здесь были кузнецы, трудившиеся в своих мастерских, художники, творившие спиралевидные и текучие настенные росписи из песка и кусочков крашеных раковин, ремесленники, мастерившие барабаны и другие инструменты, которые Рлайн не опознал. Все делалось прямо на улице, под солнцем, а не в закрытых мастерских, певцами в творческой или в других великолепных формах. Они хотели находиться на свету и на ветру.

Рлайн поймал себя на том, что напевает в ритме благоговения. Это правда. Он всегда представлял себе, что прежде у его народа была культура, творения, государства, соперничавшие с человеческими, но где-то в глубине души все же царапало беспокойство. Опасение, что, возможно, певцы не способны на такое величие.

Это было чудесно. Не просто вариации на тему того, что делали люди, но нечто особенное. Восхитительное. Их собственное. Во всех видениях, кроме самого первого, Рлайн наблюдал происходящее с человеческой точки зрения. Теперь же наконец столкнулся с чем-то другим.

С наследием своего народа.

«Тебе нужно увидеть не это, – шепнул чей-то голос. Мишрам. – Прости».

– Тогда отправь меня обратно, – нехотя проговорил Рлайн.

Он вновь очутился на поле боя.

«Я это ненавижу, – прошептала Мишрам. – Ненавижу тебя. Смотри».

В центре поля собирались воины, и Рлайн к ним присоединился. Певцы не выстраивались в шеренги или колонны. Даже в этой древней армии никто не носил мундиров. Командиры по необходимости были, но не было взводов или подразделений.

В последнее время Рлайн пришел к мысли, что в этом отношении неплохо было бы поучиться у людей. Жесткая структура усиливает, как добавляет прочности решетчатое переплетение прутьев в корзине.

«Соединяющий Разумы, – будто бы шепнуло что-то в ветре. На сей раз не Мишрам. – Тот, кто принадлежит обоим мирам. Ты можешь нас излечить».

Рлайн резко обернулся и огляделся, но увидел лишь море лиц певцов, каждое со своим неповторимым узором – смешением красного, черного и белого. Он как-то раз слышал, как человеческий ребенок назвал его «крашеным», но это, разумеется, был очень человеческий взгляд. В действительности крашеными казались люди, скрывшие свои цвета единственным оттенком.

Он старался не думать об этом так. Никто не крашеный и никто не лучше. И те и другие бывают по-своему красивы. У людей лучше видны выражения лиц и глаза, поскольку радужки так ярко выделяются на фоне белков. Рлайн находил это привлекательным, как и копну волос, порой ужасно непослушных, тогда как у певцов пряди обычно были прямыми.

Он огляделся по сторонам, надеясь отыскать Ренарина. Между ними что-то происходило, что-то, на что он не рассчитывал, но что пробуждало в нем волнение и придавало сил. Неужели после стольких лет даже без намека на боевую пару, уже отчаявшись когда-либо таковую обрести, он теперь приблизился к чему-то лучшему? К чему-то большему? Хотелось вцепиться в это что-то, прижать Ренарина к себе и никогда не отпускать. Он ощущал внутренний подъем и постоянно настраивался на ритм радости, даже когда по какой-то причине намеренно переключался на другой.

«В такой важный момент нет времени на подобное легкомыслие, – подумал Рлайн. – Именно поэтому лучше думать о такого рода узах, только будучи в соответствующей форме. Отвлекает».

Но ему хотелось отвлекаться. Значит ли это, что он плохой солдат? К счастью, его вниманием завладело нечто, проявившееся посреди войск. Там на девятифутовом каменном возвышении выросла фигура из темного дыма.

Рлайн уже знал Ба-Адо-Мишрам в лицо, но было странно видеть ее полностью: тело в девять раз больше среднего певца было облачено в кроваво-красную одежду, открывавшую панцирь. Вся ее фигура будто бы дымилась: от нее расходились завитки темного света, границы размывались. Казалось, она целиком состоит из черно-багрового дыма, а глаза ее были золотыми.

Солдаты примолкли, напевы притихли, перейдя в ритм ужаса. Мишрам возвышалась и нависала, будто гора. В руках она держала посох, который впечатала в камень, и звук ударил Рлайна по ушам.

С этой мыслью пришло осознание, чему именно он, вероятно, стал свидетелем. События в этом видении происходили до поимки Мишрам. Это период, в который она стала их богиней, породив Ложное Опустошение.

К нему, должно быть, относилась и битва, самый конец которой увидел Рлайн. Оставшиеся после нее тела все еще усеивали землю позади, хотя для встречи с Мишрам армия переместилась на более чистый участок.

Мишрам запела в ритме восторга.

– Сражение выиграно, – объявила она. – Да будут розданы дары. Некоторые из вас избраны за свою доблесть. Выйдите вперед и обретите свой дар.

Она простерла вперед руку, и с обращенной вниз ладони дождем полилась тьма, образуя миниатюрную бурю. Надменная буревая форма хлопнула по плечу одного из певцов и отправила вперед, к Мишрам. Та кивнула, и певец нетвердо шагнул в бурю. Несмотря на боевую форму, для Претворенной он был не больше куклы: она могла бы удержать его на своей огромной ладони.

В толпе стало еще тише, когда он вышел из тьмы – измененный, будто после Великой бури, в новой форме. В свирепой, со светящимися красными глазами и в панцире, похожем на доспех: более закрытом и утыканном шипами. Форма власти, одна из лучших для войны.

Избрали еще двоих, наделив формами власти.

– Другие Претворенные согласились меня поддержать, – прогремела Мишрам. – Мы побеждаем. Теперь мы дожмем людей. Безжалостно.

– А Вражда? – выкрикнул Рлайн, и его голос звонко разнесся над притихшей в благоговении толпой солдат. – Что насчет него?

– Он заперт, – ответила Мишрам, – как и человеческие Вестники. Я на время сковала его, воспользовавшись его же силой. Он больше не может попусту тратить наши жизни.

Она сфокусировала взгляд на Рлайне и вскинулась, выпрямившись во весь рост:

– Кто ты такой, боец?

– Я… я никто, – ответил Рлайн. – Почему ты сражаешься, Мишрам? Разве ты не хочешь мира?

– Люди ни за что не захотят мира, если их к этому не вынудить, – сказала она. – Когда я приведу их на грань гибели, посмотрим. Кто ты?

– Никто, – повторил Рлайн. – Я выбираю быть никем.

С этими словами он развернулся и ушел.

Один. Многие гудели или выкрикивали слова о предательстве. Он шел меж мертвых тел, а