Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

В окнах он видел даты, обозначенные глифами на стекле. Он видел яростные ветра, багряные молнии, заглядывающие с обратной стороны глаза врагов – кровавые, ужасные. Но прошлое мертво и пройдено. Что насчет нынешнего момента?

Вокруг выросли новые окна – яркие, каждый цвет такой насыщенный и живой, что стекла казались заряженными самосветами. Ренарин увидел темный пейзаж, с трудом растущие злаки, зачахшие городки, порабощенный народ. Увидел погребальный костер отца, что было глупо. После смерти отца превратят в статую, как всех алетийских королей и великих князей.

На каждом окне присутствовали признаки касания Мишрам, но они прятались в углах. Как будто она… подъезжала на видениях Вражды.

«Я правда считаю, что все это куда-то нас ведет, – подумал про себя Ренарин. – Вражда пытается нас сломать, но Мишрам использует его атаки, чтобы что-то нам рассказать. Об оторванности от мира, о предательстве, о боли…»

Ренарин заключил, что в этих окнах слишком много от Вражды, чтобы поведать ему то, что он хотел узнать.

– Это же твое влияние? – произнес он, обращаясь к небу. – Я всегда видел то будущее, какого хотел ты. Даже если ты не обращал на меня прямого внимания, твоя тень простирается далеко.

«Так должно быть, Ренарин, – подумал Глис в скорбном ритме. – Такова моя суть. Я теперь принадлежу ему».

– Нет, – возразил Ренарин. – Глис, мне всю жизнь говорили, что я должен стать ревнителем. Людям в голову не приходило, что еще можно делать с высокородным мальчиком, неспособным сражаться.

Он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в руках. Люди считали его безэмоциональным, потому что он не принимал участия в их беседах и не проявлял интереса к тому, что занимало их, но они ошибались. Он испытывал слишком много эмоций. В детстве их было трудно вмещать.

У окружающих лучше получалось воспринимать друг друга, чем у него, и на этом основании они думали, что понимают его. Однако правда заключалась в том, что Ренарин не отвечал обычным правилам – ни сейчас, ни прежде. Он видел мир под другим углом.

Это можно обратить себе на пользу. Ренарин снова нырнул во тьму, прочь от окон, и при этом призвал своего светлячка. Несмотря на многочисленные попытки научиться создавать иллюзии, как Шаллан, выходило у него всегда только это. Свет, что вырастал шариком у него на ладони, заливал все вокруг и показывал ему правду.

Должно быть, древние Сияющие знали, что такое возможно, потому так и назвали орден. В обществе ви́дение будущего считалось ужасным злом, но, может, дело просто в том, что на него так сильно влияет Вражда? Наверняка есть способ через это прорваться.

Все видят при свете. Можно ли видеть лучше при более чистом свете?

Вокруг Ренарина проросли новые окна, как формирующиеся кристаллы. Он поднял руку выше, заполнив ее силой этой реальности, и, залитые холодным белым свечением, окна изменились. На них истаяли, сбежали прочь тени. Рассеялась тьма.

Ренарину осталась правда. Десяток ее вариантов. Хоть некоторые вещи остаются истинными, под каким углом ни взгляни, все же с большинством из них в жизни дело обстоит иначе. Ответ на множество вопросов звучит как: «Ну, это зависит от…» И это касается как несущественных вопросов вроде «чего хочется на завтрак», так и жизненно важных, таких как «чего ты хочешь от жизни?».

«Неужели такое возможно? – восхищенно произнес Глис. – Мы можем это увидеть?»

– Мы меняем настоящее, Глис, – ответил Ренарин. – Будущее всегда начинается с настоящего.

Все окна изображали его. Здесь был Ренарин-ревнитель, с выбритой головой и нелепой бородой, которая не слишком хорошо росла. Другим вариантом был Ренарин-ученый, облаченный в загадочные одеяния бурестража. Окно изобразило его в энергичной позе, но князь знавал достаточно бурестражей, чтобы у него сложилось не лучшее мнение об их искусстве. Возможно, дело было в предвзятом отношении к ним тетушки Навани. Люди в принципе полагали нелепым любого мужчину, пожелавшего стать ученым, – даже самому Ренарину это передалось.

Еще один витраж изображал Ренарина-военачальника, и эта идея показалась ему интересной, поскольку он думал, что мог бы хорошо себя показать в тактике. Здесь на нем был странный мундир, который он не опознал: не алетийский, хотя и того же покроя. Он стоял, вероятно, в Уритиру и выглядел старше, с более длинными волосами и гладко выбритым лицом. Эту картину Ренарин изучал долго, подметив, что видимые по бокам платформы Клятвенных врат покрывали поля.

В конце концов он отошел от этого окна и поискал другое, которое прежде заметил мельком: то, где рядом с ним стоял высокий, красивый певец с панцирной пластиной на макушке и аккуратной темной бородкой. Рлайн. Неужели тут всего одно окно, где рядом с ним в будущем присутствует Рлайн?

«Ему предстоят трудные времена», – сказал Глис.

– Что ты о них видишь? – спросил Ренарин.

«Только то же, что и ты, но будущее… мое. Я его понимаю. Я вижу не дальше и не больше, но лучше».

– Для меня не слишком понятно, Глис, – заметил Ренарин. – Извини.

«Рлайн, – сказал спрен, – присмотрись к нему на этой картине».

Певец в мундире Четвертого моста, но город за их спинами явно певческий, судя по архитектуре. В сущности, это, вероятно, Холинар.

– Если я пойду с ним, – проговорил Ренарин, – мне в некотором смысле придется повернуться спиной к человечеству.

«Как и ему придется до некоторой степени повернуться спиной к соплеменникам, – согласился Глис. – Обе стороны возненавидят вас обоих».

– Как оба бога ненавидят тебя? – уточнил Ренарин.

«Да, – тихо ответил Глис, задрожав в некоем ритме. – Ты поймешь. Если пойдешь этим путем, поймешь. Ренарин… Я не хочу… чтобы тебе пришлось».

– Может оказаться, что это единственный путь, – сказал Ренарин, разглядывая в окне изображение себя в певческой одежде, рука об руку с Рлайном. Примечательный развевающийся наряд, скроенный так, чтобы открывать панцирь, которого у Ренарина, разумеется, не было.

Рлайн в человеческом мундире. Ренарин в одном из официальных певческих нарядов. Это заявление. Будущее, которое Ренарин ни за что не вообразил бы сам. Повзрослев, он посчитал, что отсутствие у него влечения к окружающим девушкам связано с прочими его ментальными отклонениями. Теперь же он смотрел на это совершенно иначе.

«Все ненормальны. Нормальных не существует».

Можно выбрать любую из этих жизней и работать в соответствующем направлении, хотя ни одна из них не гарантирована. Неужели он в самом деле выберет такую жизнь? Выберет риск?

«Почему? – спросил Глис. – Почему ты хочешь быть с ним?»

– Потому что он попытался нас понять, – ответил Ренарин. – Меня восхищает то, что он прилагает