Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

ненависти к отцу: в своей книге, «Давшем клятву», тот предложил нечто лучшее. Иного Бога, чем Всемогущий, Бога, которого описывал лишь как ощущение тепла. Бога, который, как он утверждал, в конечном итоге все исправляет.

Как смеет именно Далинар Холин – человек, всю жизнь проливавший реки крови, – предлагать столь воодушевляющую идею? Как смеет Черный Шип, у которого руки по локоть в крови, претендовать на моральное превосходство?

Как смеет осуждать Адолина за убийство Садеаса ради защиты их семьи, когда сам сжег заживо его, Адолина, мать?

Теперь ничто не имело смысла. Адолину казалось, что он единственный признаёт, что мир сошел с ума, а когда он на это указывает, ему говорят, что он избалован, что нужно простить, что это он представляет проблему, и почему вообще он не следует чудесному примеру отца?

Адолин не хотел следовать какому-либо примеру. Он не хотел иметь со всем этим ничего общего, а хотел, чтобы хорошие ребята, чьи имена он запомнил, перестали, шквал побери, умирать.

Вот что он чувствовал. Фатализм. Желание просто-напросто опустить руки. Столь же гибельное и смертоносное, как жуткая, извергающая врагов пустота внутри купола.

Пришел сигнал снова вставать в переднюю линию. Адолин сел, и кто-то передал ему копье и щит. Разве он не делал это только что? Сколько уже было смен? Неужели уже прошло пятнадцать минут отдыха? Как?

Ему отчаянно хотелось лечь прямо там. Ему бы позволили. Он же великий князь. Мог бы быть королем.

Но если сделать так…

Если сделать так, то он снова потеряет Холинар. Он сказал себе, что сражался бы за город – нет, за своих людей – и стоял бы с ними до конца. И он не бросил бы своих людей намеренно. Но если лечь здесь, он сделает именно это – и станет кем-то похуже убийцы Садеаса. Он станет лжецом и лицемером.

Адолин тяжело поднялся, отыскал очередь идущих на передовую и занял свое место со щитом и копьем. Странным образом он почерпнул мотивацию в неожиданном месте. Каладин, будучи мостовиком, пережил нечто худшее, чем здесь. Адолин множество раз слышал, как расписывали те времена Лопен и Камень, Сигзил и Скар, когда они вместе ходили пить.

Адолин хотя бы мог дать отпор. Прошел сигнал, и он заступил в линию, давая тем, кто сражался до него, оттащить раненых в безопасное место за строем пикинеров. И осознал, что улыбается. Дурацкий мостовичок! И куда он унесся со своей способностью вдохновлять?

Краткий проблеск света. Затем вновь Преисподняя.

* * *

Ясна в одиночестве стояла на коленях в маленьком храме.

Фэн ушла. Вражда испарился.

Они заключили сделку. Тайлена будет служить Вражде вне зависимости от исхода состязания Далинара.

Это решение… было одновременно и ошибочным, и правильным. Ошибочным для Рошара. Но пожалуй, правильным для Тайлены. Фэн сумела выторговать собственные условия и теперь не зависела от Далинара.

И все же Ясна испытывала отвращение. Она прижимала руки к животу, чувствуя тошноту. После столь грандиозного провала присутствие скульптурных изображений Таленелата казалось умышленной насмешкой. Она всю жизнь с презрением отвергала существование божеств, и вот теперь одно из них одержало над ней верх.

Шквал побери! Ясна подползла к стене и села, привалившись к ней, пытаясь упорядочить мысли. Долг ученой – проанализировать, что именно пошло не так. Все сводилось к двум пунктам. Во-первых, у нее самой имелись недостатки. Она так увлеклась спором, что забыла о контексте. Она хотела победить Таравангиана словом, но тем самым на деле доказала Фэн верность его позиции. Показала и то, что он плох для Рошара, и то, что для Тайлены будет верным шагом заключить с ним сделку. Воистину дилемма заключенного.

Вторая проблема пугала Ясну сильнее. Ее безоговорочно подвела философия устремлений, та самая философия, на которую она полагалась долгие годы. Ее утрата, осознание, что, возможно, выбрала краеугольным камнем своей жизни ущербную философию, в которую даже сама по-настоящему не верила, потрясло Ясну до глубины души.

Наибольшее благо любой ценой. Если она не готова платить никакую цену, значит она следует философии лишь на словах. Если готова заплатить любую цену, то чем она лучше Таравангиана? Сколько поступков она совершила действительно в угоду этой идее? Величайшее благо… Но как можно заявлять, что знаешь, как правильно, не видя в масштабах Космера?

Вместо этого Ясна цеплялась за историю, но знала, что та бывает изложена крайне необъективно. Она всю жизнь с переменным успехом силилась отделить вымысел от фактов. Однако все истории предупреждали об опасности сделок с Приносящими пустоту. Таким образом, выступив против Вражды и рассчитывая победить, Ясна отказалась от уроков прошлого. За это история ее осуждала.

Наконец, она попыталась уцепиться за собственный разум. Она думала. Рассуждала. Она должна быть в состоянии доверять собственным выводам. Вот только сейчас, съежившись посреди ночи у стола, Ясна вспомнила день, когда собственный разум ее предал и семья посадила ее под замок. Такое может повториться.

В помещении стало еще темнее, несмотря на ночь за окном, потом в центре загорелся свет. Ясна подняла голову: она скорчилась у стены, неосознанно вспоминая те дни из детства, проведенные взаперти. Тогда она плакала в углу комнаты с голыми стенами, пока в конце концов не возвратилась из поездки мать и не вернула ей солнечный свет.

Сегодня ее озарил не солнечный свет. Это оказался его двойник-насмешник: золотое сияние одежд Таравангиана.

Ясна заставила себя встать. Она не будет сидеть перед ним съежившись, сломленная и захваченная воспоминаниями. Она вместе с прочими вериститалианками поклялась себе, что прошлое не очарует ее настолько, чтобы подчинить себе ее жизнь.

– Я думала, ты пошел с Фэн, – сказала она Таравангиану.

– Я могу делать и то и другое, – ответил он. – Я же Бог.

– Нет никакого Бога.

– Ты по-прежнему на этом настаиваешь, даже теперь? – спросил Таравангиан с ноткой веселья.

Он сел, и из черного дыма для него соткался стул. Протянул руку в сторону – и возник его изящный золотой скипетр, на который Таравангиан положил ладонь, как на трость.

– После всего, что ты видела? После того, как тебя столь отчетливо превзошли?

– Если бы ты был Богом, – ответила Ясна, – ты был бы всесилен, и тебе не понадобилось бы превосходить кого-то вроде меня. Если бы ты был Богом, ты бы знал все и мог бы в точности назвать загаданное мной число.

Она посмотрела ему в глаза и подумала: «Минус одна целая восемь тысяч семьсот тридцать девять десятитысячных».

Таравангиан просто кивнул. Как она уже убедилась, он не мог читать ее мысли.

– Может не быть Бога, но есть