Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

певцов, всаживая копье во тьму, нарушаемую бледнеющими звездами и красными углями. Как мог прикрывал щитом человека слева от себя, рассчитывая на то, что для него сделает то же самое тот, вернее, та, кто стоит справа. Старался оставлять место для бьющих из-за плеча пик, но их становилось все меньше, по мере того как людей вытаскивали в ряд щитоносцев для затыкания дыр.

Он превозмогал усталость и ужас, от стадии фатализма перейдя к бесчувствию. И вспоминал Башню. Как сражался бок о бок с отцом на вершине природного скального гребня – без всякой надежды, зная, что спасения не будет. Тогда он ошибся, за что спасибо доблести Четвертого моста. Сегодня же прийти некому.

Им овладело бесчувствие на четырех уровнях. Бесчувствие слуха: он отключил в себе сочувствие к кричащим перед смертью товарищам. Бесчувствие разума: он просто продолжал делать свое дело, полностью отдавшись на волю мышечной памяти. Бесчувствие тела: он ощущал себя не столько человеком, сколько куском душезаклятого в форме человека мяса. Бил копьем и держал щит конечностями, которые не могли принадлежать ему, поскольку были слишком вялыми, слишком тяжелыми, слишком мертвыми. Как будто уже забрались на погребальный костер раньше него самого.

Бесчувствие души. Шквал! Нужен перерыв.

Оглянувшись по сторонам, Адолин обнаружил, что все же способен еще испытывать какие-то эмоции: холодок, сменившийся леденящим ужасом.

Больше не было бойцов, ждущих своей очереди в линии. Не было больше замен. Не было больше пик у него за спиной. Все оставшиеся бойцы затыкали или эту дыру, или другие.

Больше не будет перерывов. Смен. Отдыха. Пока он не падет.

Садилась последняя луна.

Адолин это понял, поскольку видел ее по другую сторону купола. Большая брешь, которую они удерживали, позволяла ему заглянуть внутрь, а напротив, в сотнях ярдов впереди, были открыты двери, ведущие на галерею. Там враг бился с отчаянными защитниками на узком возвышении, окружавшем купол. И оборона там наверняка была такой же жуткой, как и здесь.

Зеленая и торжественная луна виднелась через отверстия. Ее заслонила фигура с великолепным осколочным клинком. Последний осколочник-человек.

Он оборонялся один, без поддержки, твердо стоящий силуэт. В своем бесчувствии Адолин вообразил, что это он так славно сражается. Доспех был его, и это укрепило иллюзию в его голове. Он никогда не бывал в бою, даже отдаленно напоминающем нынешний, без своей брони. Не может же он быть этой развалиной на земле, едва способной удержать копье.

А потом носитель осколков упал. Его окружили, задавили числом, уволокли во тьму купола. Тот человек, которым должен был бы быть Адолин – он не знал, кто из дублеров облачился в доспех и взял клинок, – не смог отбиться от всех. Крик Адолина потонул в какофонии боя. И Адолин, поскользнувшись на деревяшке, в этот миг вспомнил, что он не блистательный герой. Сегодня он калека-копейщик, которому едва хватает сил поднять щит.

Из купола послышались радостные крики. Они раздавались в сотнях ярдов от Адолина, и подробностей он не видел, к тому же нужно было не отвлекаться от собственного боя.

Крики перешли в ритмичный напев, намеренно на азирском:

– Последний человек пал. Осколки наши. Последний человек пал. Осколки наши.

Эти звуки потрясли Адолина до самого сердца. Линия вокруг него прогнулась сильнее.

– Держать строй! – заорал он, но никто его не слушал. – Держать строй!!!

Адолин крепче ухватил щит и использовал копье не столько как оружие, сколько как хлипкую преграду на пути потока. Он закричал, и никто ему не ответил. Через дверь на противоположной стороне купола, которую удерживал носитель осколков, хлынула наружу волна красных глаз.

На этот раз их никто не остановил.

Адолин продолжал бой. Закрывал свою брешь еще одну вечность, кричал солдатам, чтобы держали строй. Пока в конце концов вражеские ряды перед ним не расступились и вперед не выступила одна фигура. Красные глаза мерцали сквозь прорези окровавленного шлема. Знакомый, жуткий смех. Блестящий осколочный доспех – доспех Адолина. И клинок, некогда бывший азирской имперской реликвией.

У Абиди Монарха теперь были осколки.

Вымотанная линия щитоносцев вокруг Адолина рассыпалась. Военачальник в нем поразился тому, что они продержались так долго – куда дольше, чем предполагала игра в «башни». Он не мог на них злиться, но в спешке один безликий солдат его толкнул. Адолин попытался развернуться и выровняться, но зацепился деревяшкой и упал.

Затворы открылись. Певцы вырвались из раны в куполе, переступая через Адолина. Их офицеры кричали на азирском, чтобы они не ослабляли натиска, вырезали оказывающих сопротивление, ликвидировали оборону.

Адолин сжался в комок и подумал, не спрятаться ли среди мертвых. Было темно. Они могли и не подумать отправить кого-то проверить павших. Такое случалось. Залечь там было бы умным решением.

Он не чувствовал себя умным. Он внезапно ощутил злость, потому что ничто будто бы не имело смысла. Он любил отца, поддерживал его под напором предательства в Алеткаре, чтобы потом выяснить, что тот убил его мать.

Он выдержал суд в Стойкой Прямоте за все человечество. Ради чего? Ни помощи, ни ответов. Моральные победы не имеют значения, если города все равно сдаются. Он всегда старался сражаться за свое королевство и семью, пока другие играли в игры и убивали под покровом ночи. Но стоило ему встать на защиту тех, кого он любил, как он оказался негодяем. Потому что убил человека, пытавшегося убить его!

В конце концов Адолин все же признал, что за туча преследовала его многие месяцы.

Если он не может доверять отцу…

Тогда чему… чему можно доверять?

Если Далинар Холин не заслуживает его почтения, то в чем вообще смысл? Может, его и нет вовсе.

Может, это ничего и не значит.

Может, вообще ничто не имеет значения.

Закричав, Адолин тяжело поднялся на ноги. На смену бесчувствию пришла бодрящая, холодная ярость. В окружении движущихся фигур, не сразу сообразивших, что он не один из них, он дернул за шнур у себя на спине и выхватил меч, отбросив ножны в ночь. Его щит потерялся, в кожу врезались обычные шлем и нагрудник. Деревяшку Адолин загнал в промежуток между двумя булыжниками позади для устойчивости и положил обе ладони на рукоять меча. Этот клинок подарила ему Шаллан на свадьбу.

В эту кошмарную ночь, среди текущего вокруг хаоса Адолин превратился в камень. В человека, который не отступит. В того, кто не сдаст позиций.

Потому что в прошлом мир всегда заново обретал смысл, когда он вставал с мечом в руке.

Он начал бой. Один против потока сияющих самосветов в бородах маленов и на одежде фемален.