Фантастика 2026-158 - Максим Арх

могут долго выносить эту гнетущую безысходность. Тамару очень выручал опыт все-таки военно-полевой медицины, в госпитале она многое повидала, и ко многому успела привыкнуть. К тому же, и кокон собственной беды, в котором она пребывала постоянно, и корка личного горя, сковавшая душу, несколько притупляли восприятие, помогали ей принимать чужие горести не так близко к сердцу. Иначе она бы точно долго не выдержала. Все-таки, собственное несчастье ей в чем-то помогало, по пословице. Ужасно...

Сестра!..

Пора идти. Тамара истолкла окурок в пепельнице и, бросив его там умирать в дымных конвульсиях, вернулась в отделение. Странно, что я постоянно слышу этот зов, думала она, проходя по коридору. По всем законам, этого не должно происходить. Ведь далеко же! И двери закрыты, не одни, к тому же. Но, судя по всему, никто кроме меня ничего такого не слышит. Это что же получается, оно звучит в моей голове непосредственно? Не галлюцинация ли? Может, я стала слышать голоса? Надо проверить, разобраться. Провериться и разобраться.

Но ничего проверять она, конечно, не будет. И проверяться тоже не будет. Потому что знала точно: все так и есть на самом деле. С недавних пор она действительно стала слышать, где бы ни находилась, как больные призывают ее к себе. И даже не ее, хоть кого-то, способного помочь им, это она тоже слышала. С какого-то момента ей стал доступен такой, весьма тонкий и продвинутый, уровень восприятия. Тут на самом деле было о чем подумать, и в чем разобраться, но не теперь – потом, как-нибудь. Никто ведь кроме нее этого ее нового свойства не замечал, а, значит, никакого вынужденного беспокойства ей не грозило. Хотя, когда это она боялась беспокойства? Никогда и нигде. Просто сейчас ей ничего такого было не нужно. Беспокойство хорошо и желанно, когда оно в радость, или, как минимум, не в тягость. Она же, черт возьми, не в том состоянии. Поэтому, пока ей вполне достаточно знания, что все не наваждение, не сумасшествие, что ее на самом деле зовут и в ней нуждаются. Голое знание, факт. Все остальное не так уж и важно. Пока.

Просто я стала слишком чувствительной, решила она. Это все нервы, совсем разболтались. Надо взять себя в руки.

Так ей казалось, так думалось, пока она проходила те полсотни шагов, что отделяли ее от палаты номер девять. Ведь это оттуда ее теперь призывали, верно?

– Тамарочка! – окликнула ее с поста напарница. – Тот дядечка из девятой, Лев Евгеньевич, желает тебя видеть. Пять раз уже посылал за тобой. Зачем-то ты ему понадобилась, зовет.

– Я знаю, Любушка, знаю.

– Знаешь? – удивилась сестра. – Откуда? Связь, что ли, прямая?

– Слышу.

Люба в ответ сделала круглые глаза, замерла, примеряясь к слову. Потом покачала головой да рукой махнула, мол, а, ну да! Шутишь! Иди, иди...

Тамара нарочито улыбнулась товарке. Ну, вот, подумала, едва не проболталась. А оно тебе надо? Мало ли, кто чего слышит, кто не слышит. Следи за собой, подруга. Не болтай лишнего. И будет все хорошо. Ну, теоретически.

Палата номер девять была наполнена сумраком, плотно набита им, как подушка пухом. При входе в нее из освещенного коридора казалось, что погружаешься в некую вязкую среду, сопротивление которой ощущается буквально физически. Особая атмосфера, и там намешано много чего. И это не только полумрак, а и заметно спертый воздух, насыщенный запахами медицины несмотря на открытое за шторами окно, и ощущение беды, и нотки боли, и флюиды смертельной болезни.

Стандартная одноместная палата, совсем небольшая и очень скромная, в смысле, – почти пустая, лишь железная кровать у окна, тумбочка подле нее да стул. Светлые бежевые занавески на окне, теперь задернуты.

Ко Льву Евгеньевичу никого не пускали, слишком он был слаб и безнадежен. Хотя, именно поэтому можно и нужно было пускать уже всех без разбору. Тамара так бы и сделала. Конечно, не ей решать, ее никто и не спросит. Тем не менее, она была уверена: так больному было бы лучше. Другое дело, что, насколько она была в курсе, никто к нему особо и не рвался. Кроме сына, взрослого худого парня, которого она встречала несколько раз, никто.

Лев Евгеньевич действительно ждал. Увидев ее, он весь вскинулся ей навстречу, протянул руку.

– Тамарочка! Где же вы пропадаете? Вы мне очень нужны!

– Что случилось, Лев Евгеньевич? – спросила она. Приблизившись, поправила ему одеяло. – Болит? Хотите, чтоб я поставила вам укол?

– Лучше, посидите со мной. Когда вы рядом, я не чувствую никакой боли, она пропадает. Правда! Не говорю уже о том, что мне просто приятно и радостно вас видеть. Побудьте со мной, прошу вас!

Голос его звучал приглушенно, немного невнятно, шелестел, как ветер в тростнике, приходилось прислушиваться, чтобы разобрать все слова. Но у Тамары был хороший слух.

Фамилия у Льва Евгеньевича была Перегожин, и ей он никак не соответствовал, то есть абсолютно. Пригожим, что звучало в фамилии, он не был, и не только из-за болезни. Болезнь, как ни странно, наоборот, придала его образу некоторую духовную возвышенность и мягкость, что ли. Ну, конечно, болезнь размягчит кого угодно.

Нет, дело в другом. Был Лев Евгеньевич совершенно лыс. Его желтый, с крутым куполом череп, какие рисуют пришельцам, лежал на подушке, как экзотический овощ. Огромные глаза даже в сумраке комнаты горели темным упорным огнем. Насколько Тамара успела его узнать, упорства ему и по жизни было не занимать. Но вот теперь глаза его казались просто огромными, и придавали ему вид вполне неземной. Инопланетянин, подумала медсестра. Существо. Контакт третьего уровня.

Про свойственное характеру Перегожина упорство говорила и резко выдающаяся вперед нижняя челюсть. Мезиальный прикус, наверное. При таком строении его лица казалось, что он все время глядит исподлобья. Первая мысль была, что он человек подозрительный и жесткий. Но Тамара видела и как он умеет улыбаться. Казалось странным, но улыбка его была чрезвычайно доброй и обезоруживающей. Наверное, потому, что всегда неожиданной. Поэтому, он то был похож на бульдога, то на рыбку гуппи, но с умными глазами.

Вот и сейчас он улыбался ей, немного горько, но тем не менее. Как можно отказать просьбе, произнесенной с такой улыбкой? Я сестра печали, оценила Тамара свою роль.

– Конечно, я посижу с вами, – сказала она. Увидела, как потеплели и оттаяли глаза Льва Евгеньевича. Она придвинула стул и села, сжав колени и убрав ноги под себя. Взяла его руку, сухую и,