Фантастика 2026-158 - Максим Арх

показалось, невесомую, будто выточенную из бальзы. Почувствовав, как он глубоко и неровно дышит, она положила ему правую ладонь на грудь, успокаивая. – А вы постарайтесь уснуть, – попросила она.

– Лучше поговорите со мной, – не согласился он. – Мне спать совсем не хочется. Да и грех это, проспать последние часы жизни. Расскажите что-нибудь. О себе, например.

– С такими мыслями вы точно не выздоровеете. Гоните их прочь!

– Я гоню, гоню, все нормально. Но я реалист. И все-таки, расскажите о себе. Мне хочется узнать о вас больше.

– О себе... – Тамара задумалась. Что она может поведать о себе этому незнакомому, в сущности, человеку? Что может его заинтересовать? Тем более, теперь, когда... Она резко оборвала себя. Вот не надо таких мыслей! Человек, пока жив, всегда имеет шанс остаться. Пусть еще на день, или на год. Надо только помочь ему задержаться. Хотя бы эмоционально. Любая поддержка важна. – Не понимаю, зачем вам. Что вы хотите узнать обо мне? – спросила она.

Лев Евгеньевич улыбнулся – той самой своей, обезоруживающей улыбкой.

– Я хотел бы узнать про вас все. Но всего вы мне о себе не расскажете, верно? И будете правы: не следует быть излишне доверчивой. Хотя мне можете доверять всецело. Правда, я не шучу такими вещами.

– Вот как? – удивилась Тамара.

– Да. Для начала, расскажите мне о том, почему и как вы пришли в медицину?

– Странный вопрос. Почему? Наверное, почувствовала призвание. Как? Как и все, закончила медучилище.

– Наверное, все же было не так гладко и просто, как вы рассказываете. Я, почему так говорю? Вы удивитесь, но лет... Да, года уже четыре, наверное, назад пришлось мне быть в одном городе. В командировке, так скажем. Далеко отсюда, на западе. Там мне довелось посетить один концерт. Я, знаете, охотно хаживал, когда была возможность, на всякие концерты, театральные постановки, и так далее. Только цирк никогда не любил. Так вот, в том концерте, сборном, по поводу какой-то даты, меня поразила одна певица своим удивительно красивым голосом. У нее было просто обворожительное низкое контральто. А я, знаете, поклонник такого типа женских голосов. Но голос той женщины на том концерте звучал необыкновенно, проникновенно и завораживающе. Я был поражен, честно признаюсь, и сражен. Да, да, сражен необыкновенной глубиной и чувственностью ее пения. Мне казалось, она заглянула в мою душу и поет по нотам, которые там прочитала. Да, она пела по нотам моей души. Мне следовало познакомиться с ней сразу же после концерта, но я был слишком взволнован, и растроган, чтобы соображать трезво. Да и обстоятельства немного неудачно складывались, пришлось срочно менять локацию. Потом, когда снова изменились обстоятельства, я понял, что мне нужно делать, и я предпринял эти действия, – а для этого, к стыду моему, мне понадобилось несколько месяцев – певицу я уже нигде не нашел. Ни в том городе, ни где-то еще. Она исчезла.

– Странная история. Но зачем вы рассказываете ее мне?

– Ведь это вы – та певица? Вы, ведь, правда? Я узнал вас, ваше лицо, я узнал ваш голос. Он звучит так же завораживающе, как и тогда, хоть вы и не поете. И действует на меня, как бальзам.

Тамара молчала. Что она могла сказать? Отказываться? А смысл? Ну, узнал, и что? Что это могло изменить в ее жизни? И все же она чувствовала: перемены будут. Они грядут. Что же делать?

– Вы не опасайтесь меня, – попросил Перегожин. – Я всегда на вашей стороне, и я вас не выдам, никому, ни при каких обстоятельствах.

– Я больше не пою, – сказала она тихо. Прозвучало немного угрожающе, как ей показалось, хотя она ничего такого не имела в виду и не хотела. Лев Евгеньевич все равно ничего такого не заметил.

– Почему? – поинтересовался он.

– Долго рассказывать. – Она вздохнула, и вдруг, неожиданно для себя, начала рассказывать. – Вообще-то, изначально я занималась как раз медициной, училась в училище медицинском, о чем вам и говорила. Но потом пришла к пению. Обнаружилось, что у меня есть голос, и весьма недурно, как говорили, получается петь романсы. Там странная история вышла. В общем, меня пригласили в филармонию, и я согласилась. Тогда мне это нравилось. Я чувствовала себя нужной. Нет, и в медицине я была нужна, но на сцене, мне показалось, была лучше возможность для самовыражения. Понимаете? Всегда живой отклик. Да и кто из девушек не мечтал о таком? О сцене? Наверное, все. Особенно те, у кого имеются какие-то способности. Вот и я тоже. Но потом, как вы говорите, обстоятельства изменились, личного характера, мне пришлось уйти со сцены, и вернуться обратно в медицину. Это было не трудно, базовое образование позволяло.

– Очень, очень печально! Я считаю, это огромная потеря для всех. И особенно для тех, кто имел счастье наслаждаться вашим пением. А таких, уверен, немало, не один я. Но почему?

– Почему? Это отдельная история. Ее я как-нибудь в другой раз расскажу, ладно? Вы, я смотрю, устали...

– Нет-нет! Нисколько не устал! Да и не во мне дело...

– Не спорьте, я же вижу. Ну, хорошо. Знаете что? Я вам тихонечко напою, а вы постарайтесь уснуть. Только, не выдавайте меня, ладно? Моим коллегам. Мне это совсем ни к чему.

– Что вы, что вы! Я – могила!

– Никакая вы не могила! Не говорите таких вещей! Просто не выдавайте, и все.

– Хорошо. Пожалуйста...

Тамара прикрыла глаза, сосредотачиваясь. Она пыталась уловить отклик того, что звучало в ее душе. Ведь, когда не по требованию, не на заказ, поют именно то, что уже звучит, поется, на что душа настроена. И, едва она прислушалась, неведомо откуда, из каких глубин потянуло холодом, где-то там зашевелилась настоящая вьюга, выдувая на поверхность сознания слова. Странно, она еще никогда не пела этой песни сама, ни в концертах, ни даже для себя. И слышала-то ее всего раз или два – от Веры. Вера сочинила ее буквально на днях, специально для нее, и, как она говорила – про нее. Тут Тамара могла бы поспорить, но не сильно рьяно, потому что песня была удивительно созвучна ей, и потому ей нравилась. И все же, она даже не предполагала, что запомнила слова. Но вот же, оказывается, все запомнила. Странно это, ой, странно!

Невероятно красивая, невозможно тоскливая мелодия, будто