Фантастика 2026-158 - Максим Арх

«За белою рекой дома стоят в снегу,

там юноша живет на дальнем берегу,

я знаю, что давно уж он меня не ждет,

и между ним и мной

метель, метель метет...»

– Это вы о себе поете? – спросил Лев Евгеньевич, когда она, припоминая слова, прервалась после первого куплета.

– Почему вы так решили? Вовсе нет. Песня о юноше…

– Да, да, и все же, у меня такое чувство, – не согласился с ней Перегожин, – что за дальней рекой девушка, и это вы. Я как бы смотрю с этой стороны реки и вижу вас там.

– Слова я, конечно, переиначила. Там в тексте – за белою рекой.

– За белою и далекой рекой. Та девушка, лирический герой, конечно – вы и есть. А молодой человек – тот самый, из-за которого вы вернулись в медицину. Что-то случилось между вами, и вы расстались. Я прав?

– Вы очень проницательны.

– Знаете, у меня такое чувство, будто я уже слышал эту песню когда-то, очень давно. Не помню... Ее, мне кажется, исполнял какой-то ансамбль, где был солист с удивительным, высоким и невероятно чистым голосом. Как легко бывает вообразить себе несуществующие вещи и небывалые обстоятельства.

– Эту песню сочинила моя тетя, совсем недавно, поэтому вы не могли ее слышать. Она еще нигде не исполнялась.

– Вот как! Она у вас композитор? Ваша тетя?

– По совместительству. Пишет песни в свободное от основной работы время, и сама же их исполняет под гитару. И у нее замечательно получается, можете мне поверить.

– Верю. Вам верю.

– Вот. Это, если можно так выразиться, ее хобби. Но я думаю, что – судьба.

– Значит, пение, и вообще творчество, это у вас семейное?

– Можно и так сказать. Конечно, с натяжкой.

– Я все вспоминаю вас на сцене, в том давнем концерте, на котором мне посчастливилось вас увидеть. Воображение разыгралось, и память. Вы были прекрасны, восхитительны!

– Спасибо, честно говоря, не ожидала встретить своего поклонника здесь, в больнице города В*. Но в жизни чего только не случается! Приятно конечно, что сказать. Только успокойтесь, а то что-то вы разволновались. Договорились? Хорошо. Теперь закройте глаза, а я напою еще один куплет. В нем, в отличие от первого, присутствует надежда.

– Нам всем нужна надежда, – кивнул Лев Евгеньевич. Он произнес это совсем тихо, и вздохнул, как в последний раз, и смежил глаза.

Тамара запела, и опять приоткрылись ледяные просторы песни, вновь задышало холодом с заснеженных речных берегов. Но в небе там уже светила, отражаясь в окне, звезда, та, что никогда не меркнет, и она действительно дарила надежду.

Светлая, светлая грусть.

Равнина печали.

Под низкой круглой луной лежали залитые серебряным светом бесконечные волнистые и пустые пространства. Пейзаж, до предела наполненный удивительной, необъяснимой магией, он буквально завораживал, не отпускал. Какая сила воображения! – удивлялась Тамара неожиданно проявившемуся своему свойству. Она вдруг ощутила себя там, среди тех снегов. Ей сделалось так холодно, что руки ее и плечи покрылись пупырышками, и даже соски, наконечники груди, как будто заледенели, как сосульки. Бр-р-р! Не замерзнуть бы тут!

Кончив петь, Тамара какое-то время сидела с закрытыми глазами, пока последние отголоски мелодии не рассыпались звонкими ледышками, не затихли в ее душе, пока не растворился и не пропал в неведомой дали весь тоскливый зимний ландшафт. А когда она открыла глаза и взглянула на Льва Евгеньевича, оказалось, что пациент уснул. Она по привычке вздрогнула, заволновалась, а все ли с ним в порядке, и сон ли это? Но быстро успокоилась: человек был еще здесь. Может быть, завтра утром, – обвалилось горкой снега предположение. Нет, оборвала она себя, лучше не думать об этом! Нельзя!

Перегожин дышал через рот, оттопырив нижнюю губу. Дышал очень тихо, но размеренно, вообще был похож на затухающий хронометр, в котором кончается завод. Он лежал, уронив голову набок, и Тамара не стала его беспокоить. Руку его оставила у себя, отпустить не решилась. А то мало ли, проснется еще. Прямо, дитя малое. Дитя... Все мы дети перед лицом неодолимой силы...

Облегчать страдания моя работа, подумала она. И немного застеснялась того, что так подумала, потому что звучало несколько пафосно... Хотя по сути все же было верно.

Она и сама закрыла глаза, и, прислушиваясь к дыханию Льва Евгеньевича, настроилась на его ритм. Скорей, невольно, чем намеренно. Так получилось. Камертоны всегда неведомым образом синхронизируются друг с другом. Странно, она будто чувствовала, что происходит в его груди. Да нет, не будто, действительно чувствовала.

Черный бесформенный сгусток, фантом болезни, пожирал его внутренности. Дожирал уже. Эта мерзость была похожа на гиену над трупом. Она нагибалась, отрывала куски плоти, потом поднимала голову и, роняя ошметки, скалилась в ее сторону. Ее следовало каким-то образом убрать оттуда, изгнать как-то.

Все было так реально, и она испугалась, что зверь уже здесь, в комнате, и сейчас кинется на нее. Она быстро огляделась, но нет, в палате все было как прежде, тихо и сумрачно. Значит, он там, в другой реальности. Там и придется вступить с ним в схватку.

В схватку? Ты серьезно? Как? Все происходит на самом деле? Не привиделось ей? Не придумалось? Ну-ка...

Зверь забесновался, почуяв непосредственное ее к себе внимание. А когда она едва наклонилась к нему, чтобы лучше разглядеть и познать, он бросился на нее. В последний момент ей удалось схватить его за горло.

Ей больно, ей трудно, ей плохо. Но, странное дело, и у зверя как будто не хватает сил против нее. Она сможет, она сильней.

С большим трудом ей удалось затолкать зверя в клетку.

Клетка? Что еще за клетка? Откуда она появилась?

А клеточку соорудила она сама. Неожиданно, но своевременно. И ведь никто ее этому не учил. Странно. Клетка, как оказалось, в этом деле главное и первейшее приспособление. Ее следует приготавливать заранее. Да, но это дело такое, надо знать точно, когда, чтоб не слишком рано, чтоб не остаться без сил. На клеточку уходит много энергии. Слишком много.

Больной уснул, наконец, уснул по-настоящему. А то ведь все противился сну, сопротивлялся, боялся, что едва уснет, так сразу и умрет. Ну, теперь-то ему бояться нечего.

Тамара совсем обессилела. Последним движением ей удалось столкнуть клетку со зверем в пропасть, которая, как оказалось,