Король старьевщиков - Кассандра Клэр

class="p1">Но ему никогда не приходило в голову, что в тюрьме может быть так скучно. Делать было совершенно нечего, оставалось лишь наблюдать, как солнечный луч движется по полу. Кел с нетерпением ждал шагов стражника, который приносил пищу и воду, – не потому, что он был голоден, а потому что разговоры тюремщиков нарушали однообразие. Также из болтовни солдат между собой он узнал, что Анжелике и ее пирату удалось бежать через Узкий Перевал, где к ним присоединился отряд верховых воинов во главе с Кураме, Кито и Исамом. Дворцовой гвардии пришлось повернуть назад, потому что беглецы пересекли государственную границу. Кела немного утешило то, что принцесса в безопасности: теперь мерзкой Белмани до нее не добраться.

Услышав шаги в коридоре, он почти испытал облегчение. Быстро сел, стряхнул солому с куртки. Он знал, что это не стражник; стук их сапог звучал иначе. Почти не слыша себя из-за оглушительного стука сердца, он произнес:

– Конор?

Перед его камерой возникла тень. Остановилась по ту сторону решетки. Широкая тень, слишком высокая для Конора. В камеру хлынул свет, и Кел испытал острое разочарование. Перед ним стоял легат Аристид Джоливет. Он выглядел точно так же, как в тот день, много лет назад, когда Кел впервые увидел его в сиротском приюте: суровый воин в красном мундире, со сверкающим перстнем на пальце.

Офицер хрипло произнес:

– Можешь мне не верить, но я не хотел, чтобы все так кончилось.

Кел подошел к решетке и злобно уставился на Джоливета. На Джоливета, который выбрал его, ничтожного мальчишку, из множества других, привез его во Дворец. Научил его сражаться за Конора. Приказал ему найти людей, приславших наемников в Сияющую галерею.

– Я бы плюнул вам в лицо, – сказал он, – но вы даете заключенным слишком мало воды.

– Не понимаю, чем ты недоволен, – возразил Джоливет. – Ты всегда знал, что однажды умрешь за Конора.

– Я умру не за Конора, – буркнул Кел. – Я умру из-за вашей лжи и предательства Фальконета.

– Я солгал ради Аврелианов, – бесстрастно произнес Джоливет. – И готов продолжать лгать. Таков мой долг и твой тоже. Если бы тогда, в Малом Дворце, я подтвердил твои слова, сказал, что, копаясь в делишках Семей Хартий, ты выполнял мой приказ, мы лишились бы единственного оставшегося у нас преимущества перед заговорщиками. Они не знают, что именно нам известно.

– Пожалуйста, не надо говорить «нам», – прорычал Кел. – Почему же тогда вы не скажете Конору? Просто расскажите все ему.

– А какой в этом смысл? – спросил Джоливет. – Ты Ловец Мечей, Келлиан, но ты больше не в состоянии выполнять эту работу. Для всех на Горе ты преступник, изменник. Мы не можем поместить тебя рядом с Конором, чтобы ты жил в качестве «кузена принца» среди его друзей и врагов. Больше не можем. – Казалось, легата удивляло то, что Кел до сих пор не понял этого. – Если щит сломан, нельзя цепляться за него во время битвы, воин должен отбросить его прочь. Если бы ты был другим воином, Кел, и если бы это была другая война, тебе, возможно, дали бы медаль. Но вместо этого я могу предложить тебе лишь почетную смерть.

– Чушь собачья, – рявкнул Кел. – Вы можете выпустить меня из тюрьмы. Отправить в изгнание. Но вы не сделаете этого. Мне слишком многое известно об Аврелианах и о том, что происходит на Горе. За пределами Дворца я представляю для вас угрозу. Даже если бы я поклялся молчать, вы не поверили бы мне.

Молчание длилось довольно долго. Наконец Джоливет произнес:

– Иногда мне кажется, что я оказал тебе плохую услугу, обучив тебя всему, что знал.

– Это сейчас вы оказываете мне плохую услугу. И она заключается не в этом.

– Я помню времена, когда ты был еще мальчишкой из приюта, – продолжал Джоливет. – В ту ночь, когда ты впервые оказался во Дворце, все удивлялись и говорили, как ты умен. А я подумал, что лучше бы тебе не быть таким умным. Подумал: «Этот мальчишка знает слишком многое, чтобы верить в славу и честь. Он всегда будет видеть дальше остальных, он не сможет смириться со своей судьбой».

– Я скажу вам, что я вижу сейчас, – ответил Кел. – Вы вообразили, будто сумеете справиться с этой проблемой – раскрыть заговор, разоблачить предателей, Фальконета, леди Аллейн и неизвестно кого еще – в одиночку. Не рассказывая Конору. Но Конору уже давно пора было обо всем рассказать.

– Так же, как ты рассказал мне о том, что произошло на Тиндарисе? – фыркнул Джоливет. – И ты воображал, что я ничего не узнаю? Что у меня нет шпионов среди телохранителей леди Аллейн? Мы все принимаем решения насчет того, что рассказать и чего не рассказывать, Келлиан.

– Значит, вам известно, насколько все серьезно? – воскликнул Кел, выпрямляясь. – Вы знаете, кто стоит за всем этим? И ничего не скажете Конору…

– Тебя уже не касается то, что известно или неизвестно Конору, – отрезал Джоливет. – Ты мертвец, Келлиан. А Маривент интересуется только живыми.

Лин не знала, сколько времени лежала на кровати в Черном особняке, держа в руке камень. Она видела, что прямоугольник света сдвинулся с ее кровати, что свет потускнел. Наступил вечер. В комнате постепенно стало темно, странные тени ползли по одеялу.

В какой-то момент она услышала голоса за дверью – Меррен и Джиан, она была почти уверена, – но она не позвала их, лежала неподвижно, и в конце концов голоса и шаги удалились.

Лин даже не могла описать свои чувства. Она утратила слишком многое, поэтому пока не чувствовала ничего. Потрясение было велико, оно притупило эмоции, как после смерти родителей, когда вместо горя она ощущала пустоту. Время от времени она думала о чем-то конкретном, и тогда она чувствовала боль; так пациенты иногда описывали приступы боли даже после приема морфеи.

Джозит – о, Богиня, Джозит. Что будет, когда он вернется в Солт? Кто скажет ему, что Лин больше нет, что ему отныне запрещено ее видеть? Она не имела права писать ему на Золотые Дороги; письмо от изгнанника являлось пятном на репутации уважаемого ашкара.

«О, мой маленький братик, – думала она, – как же я буду скучать по тебе».

Прошло довольно много времени, прежде чем она все же встала с кровати. Сняла одежду, равнодушно отметила, что на белой коже выступили синяки. Больше всего их было на правой стороне тела. Возможно, она упала на правый бок; она не помнила, что было в шуламате. Помнила только свои горящие руки, на которых не осталось ожогов.

Скромный гардероб, который упаковали в ее