Король старьевщиков - Кассандра Клэр

Лин вошла в замок, поднялась по лестнице, отметив про себя, что в жилище принца нет ни души. Никого – ни в роскошно обставленных комнатах первого этажа, ни в длинном коридоре с каменными стенами, ведущем в спальню. Даже телохранителей у дверей не было.

Она постучалась.

Наверное, с минуту за дверью не было слышно ни звука. Потом раздалось какое-то шуршание и звон стекла, как будто кто-то чокался бокалами.

Она постучалась снова.

И услышала Конора – он повысил голос, чтобы его было слышно сквозь толстую деревянную дверь.

– Джоливет, – рявкнул он. – Если это вы, я уже вам сказал – и, по-моему, очень четко, – чтобы вы проваливали к чертовой матери.

Лин про себя сосчитала до пяти и толкнула дверь. Она думала, что принц заперся изнутри, но дверь беззвучно открылась внутрь. Лин потрясенно огляделась по сторонам, вспоминая ту ночь, когда впервые пришла сюда. Какая прекрасная, какая роскошная обстановка, подумала она тогда: кровать с пологом, тяжелые занавеси, мраморные столики, буфет с редкими напитками, бутылки, сверкающие, словно драгоценные камни.

Но сейчас занавеси были сорваны. Буфет пуст, бутылки – разбиты. В комнате сильно пахло спиртным, на полу валялись разноцветные осколки. Кто-то явно прошелся по ним босыми ногами; острые края были покрыты запекшейся кровью. Столы были перевернуты, то, что лежало или стояло на них, раскатилось по полу: ручки, серебряные подсвечники, помятые яблоки.

Лампы не горели, но в высокие стрельчатые окна лился лунный свет, освещающий фигуру мужчины. Конор стоял к ней спиной. Она узнала бы его везде, с любого расстояния – узнала бы его черные кудри, касавшиеся затылка, узнала бы очертания его плеч, прикрытых темным плащом. Жест, которым он сжимал в руке открытую бутылку.

Лин облизала пересохшие губы.

– Конор, – заговорила она.

Он обернулся. Казалось, он не удивился, увидев ее в своей комнате – по крайней мере, не сильно. Почему-то она не могла разгадать выражение его лица. В отличие от комнаты, он выглядел элегантно, словно собрался на праздник: черная бархатная рубашка и брюки, серебряная брошь у горла, серебряная корона на черных волосах.

– Твой дед сказал мне, что ты выжила после испытания, – произнес он. – Я не знал, верить ему или нет.

Тени у него под глазами были почти черными, и Лин видела белые костяшки пальцев, стиснувших винную бутылку. И несмотря на то, что он говорил безразличным, даже враждебным тоном, она услышала в его голосе нечто такое, что лишило ее самообладания. Она не смогла удержаться. Она бросилась к нему и обвила его шею руками.

Почувствовала, как он от удивления немного отпрянул назад. Потом свободной рукой обнял ее и с силой прижал к себе, его пальцы впились в ткань ее платья, смяли ее. Лин прижалась щекой к его груди, почувствовала прикосновение мягкого бархата; она слушала биение его сердца, частое, мерное.

Он хрипло сказал, не отрываясь от ее волос:

– Я узнал, что часть стены Солта обрушилась. Я представлял себе твое тело среди развалин.

– Нет. Ничего подобного не было. – Она откинула голову назад, чтобы взглянуть на него. Он еще слишком молод, чтобы править государством, подумала она. Он был взрослым мужчиной, но в его лице, в очертаниях его губ еще оставалась юношеская мягкость. – Я так волновалась за тебя.

Он нахмурился.

– Ты волновалась за меня? Почему?

– Потому что ты отослал от себя всех, на кого ты можешь положиться, – ответила она. – Моего деда. Кела…

– Кел виновен в государственной измене. Мой долг…

– Твой долг. – Она покачала головой. – Это он выполнял свой долг. Он защищал тебя. У него не было и не могло быть никаких других намерений…

– Что-то ты слишком сильно волнуешься насчет Кела.

В его голосе было что-то странное – но не угроза и не ревность. Она не могла бы сказать точно, что это, но ей внезапно стало не по себе.

– Конечно, я за него волнуюсь. Он мой друг.

– И ты хочешь попросить своего принца о милости, так?

Его рука скользнула вверх по ее спине, коснулась затылка. Она почувствовала, что дрожит – но не от холода. Как это нелепо – от одного лишь прикосновения его пальцев к ее коже у нее перехватывало дыхание, ноги подкашивались, как будто кости превратились в желе. Нелепо, но она не могла себя контролировать, не могла с собой справиться.

– Ты хочешь, чтобы я освободил твоего друга из Ловушки, независимо от того, предатель он или нет.

– Он не предатель, – твердо сказала Лин. – И если ты что-нибудь сделаешь ему, если ты прикажешь его убить – неужели ты не понимаешь, что тогда с тобой будет? Если ты позволишь повесить его в тюрьме Талли или сбросить в море к крокодилам, как Фаустена? Ты разрушишь сам себя, Конор. Ты никогда не вернешь того, что потерял.

Она почувствовала, как он содрогнулся всем телом, и на миг решила, что он прислушался к ее словам. По-настоящему прислушался. Он слегка коснулся ее виска горячими губами.

– Что заставляет тебя думать, будто ты так хорошо меня знаешь? – прошептал он.

– Я знаю потому, что я люблю тебя.

Он застыл в ее объятиях.

– Лин, – пробормотал он. – Ты прогнала меня…

– Я знаю. Я решила, что не вынесу этого – того, что могу получить лишь жалкие крохи. Что другая будет твоей женой, матерью твоих детей, что ты будешь принадлежать ей, той, которая даже не испытывает к тебе тех чувств, что я.

«И Кел заставил меня увидеть это, – подумала она. – Он заставил меня понять».

– Ты сказал, что хотел бы, чтобы кто-то избавил тебя от чувств ко мне, но неужели ты думаешь, что я равнодушна к тебе? Ты знаешь, как часто я думаю о тебе? Во сне, днем, ночью, ты никогда не оставляешь меня, Конор. – Она крепче сжала его плечи. – Нет в мире совершенства. Я хочу получить тебя – всего тебя. Сильнее всего на свете, и ты это знаешь. – Она сделала судорожный вдох. – Но я согласна на то, что ты можешь мне дать. Это лучше, чем ничего. Если я потеряю тебя насовсем, навсегда, я не смогу жить дальше.

Его серые глаза изучали ее лицо, и наконец она увидела в них что-то знакомое: удивление, потрясение. И горечь, причину которой она не могла понять.

– Конор? – прошептала она.

– Ты принимаешь мое предложение? Ты хочешь сказать, что станешь моей любовницей? Потому