Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Рубашку мне испортила, – укорил ее Апокоясов-Ширшов.

– Сами виноваты.

– Что, нельзя было по-людски? – спросил он.

– Это как, по-людски!

– Как все.

– Как все нельзя.

– Эх, Голованова... Какая ты дура. От тебя ведь не убудет, трахнуться разок-другой. Кровь все рано разогнать нужно.

Тамара не ответила.

– Ладно, считаем, что поговорили, – сказал Апокоясов-Ширшов напоследок. – Смотри, не вздумай болтать лишнего.

– Если впредь не будете лезть ко мне.

– Да кому ты нужна! Святоша... И насчет больных, ты поняла, да? Перестань возле них ошиваться. Занимайся своими обязанностями. Замечу что-то такое – уволю! Ясно? И ни на что не посмотрю. Даже на то, что ты святая.

Никто тебе не рад, Тамарочка, никто не рад, думала она, идя по коридору. Что же с тобой не так?

На пороге процедурной она наткнулась на Любушку. Сестричка, прижав руки к груди, смотрела на нее воспаленными, тревожными глазами. Не спала, что ли? – прикинула Тамара.

– Там доктору нашему помощь требуется, – сказала она ей. – Сходила бы...

Любушка сразу воспрянула, просветлела и, кивнув, удалилась в известном направлении. Вот, дуреха, подумала ей вслед Тамара. Втрескалась, что ли? Тут она вспомнила, с чего все началось, нынешнее ночное приключение, и ей захотелось немедленно проведать бабушку.

Она не сразу ее разглядела – бледную тень, почти бестелесную, прижавшуюся к стене в коридоре. Вот так. Умирать бабка явно не собиралась, наоборот, сто процентов походила на восставшую и бессмертную.

– Я знала, что ты отобьешься, – сказала женщина, когда Тамара приблизилась. Тихо это у нее получилось, точно прозвучало крайнее эхо самой себя. Но Тамара услышала. И удивилась услышанному.

Ну, все, оценила она ближайшую свою перспективу, теперь уж точно уволят.

Глава 4. Голос мой

Святая! – думала Тамара, обращаясь к кому-то невидимому и, как ни странно, неузнанному, с кем вела нескончаемый спор. Ишь ты, святая! А, думаете, нам, святым, легко?

Вопрос повисал в воздухе, обозначая проблему. Потому что не было на него ответа, да и некому, строго говоря, было отвечать. Тамара не знала, как переживают свою святость настоящие святые, лично ей ни с одной такой познакомиться не довелось. Сама же она святой не была и таковой себя не считала. Если начистоту – да, была немного святой, но исключительно поневоле.

На самом же деле, она просто любила одного единственного человека, любила больше, чем себя, и ничто в любви не было для нее невозможным или запретным, – именно потому, что все возможное, бывшее и не бывшее, освящалось волшебным светом этой беззаветной любви. Она помнила все, до мельчайших деталей и восхитительных подробностей, помнила каждую их ночь с Сереженькой, и отдала бы многое, едва ли не все, чтобы какая-то из них повторилась вновь.

Иногда воспоминания были столь ярки и реальны, что истома возбуждения накрывала ее с головой, и она погружалась в нее, как в теплую ванну в летний день. Она закрывала глаза, и солнечные зайчики ласкали ее, тело делалось невесомым, и, рассыпаясь пульсациями счастья, проникало в вечность.

Если есть вожделение – это оно. Если есть нирвана – это она. Если есть любовь – такая она, другой не существует.

Как не существовало для нее иной страсти.

Поэтому, пусть будет она святая, святоша даже – для тех, кто не знает любви земной, и любви небесной, вообще никакой иной, кроме физической имитации.

За любовь улыбку принимая, да.

Как можно принять за любовь что-то, кроме самой любви? Тем более, познав ее однажды так, как посчастливилось ей?

Только когда и если самой захочется обмануться.

А вот это уже от слабости. Как говорят гадкие мужики, от слабости на передок. Невероятная циничная пошлятина в духе доктора Апокоясова-Ширшова. Только, если разобраться, они, почему так говорят? Ведь не потому лишь, что сами слабы и заинтересованы, и, кроме того, вечно озабочены? А и потому, что есть в этом кое-что, верно подмеченное и схваченное.

Да уж, обманываться мы, бабы, рады, не без этого. Хотя все всё знаем. А все потому, что обман умеет быть очень похожим на правду, не отличить, особенно если творится он в те колдовские часы, когда ночь запускает в мир свои чары и закидывает тонкие серебряные сети снов в надежде уловить в них как можно больше мятущихся и отчаявшихся душ.

Когда сон похож на явь, и ничего другого жизнь не предлагает, что остается, как не поддаться на обман?

Все потому, продолжала тоскливо придумывать объяснения и оправдания Тамара в надежде изжить свою тоску, что мы умеем и рады соединять истинное в душе с фальшивым вне ее. Одно подпитывается другим. А по факту получается, что и то, и то – фантомы. Счастья от них не жди. И не будет, до тех пор, пока истинное не сольется с настоящим. Пока свое не обретет свое.

Как-то мудрено она формулирует. Что ж, оно и понятно. Почва под ногами, это просто. А когда она уходит, когда под тобой разверзается пропасть, приходится плести словесные кружева, взбивать из них пену, как той лягушке, чтобы остаться на плаву.

Это все от слабости, от слабости. Не от той, про которую твердят самоуверенные мужчины, – от общей. От слабости, как данности, как условия существования.

Чувствовать себя слабой женщиной, не преступление, но... Большая опасность. И искушение. Можно так войти в роль, что, покажется, без посторонней помощи, без пресловутого крепкого плеча уже не обойтись.

Но это же не про нее? Нет?

Пока еще нет. Пока еще она справляется сама. Пока.

Настенные часы, мотая хоботом маятника, в приступе нигилизма, погрязнув в категорическом отказе что-либо начинать сначала, пробили пять раз. Пять часов, вечер вернулся в места былых похождений, присел на подоконник, свесил ножки. Прижавшись к стеклу носом, заглянул в окно – и сразу повсеместно сгустилась синева. В левом нижнем углу проема вспыхнул, циркулем очерченный, полукруг света. То фонарь зажегся на углу, напротив аптеки господина Фортеля, где продается чудный малиновый сироп от кашля. Как в детстве, – она помнила, каким сироп был в детстве

Вот и декабрь пришел, случился. С мглистого низкого неба срываются снежинки. Мелкие, мятущиеся, первые!

Первый снег этой зимы, можно загадать желание. Нужно!

Ой, все!

Давно уже, что желанно, загадано. Желание у нее одно, – как навязчивая идея, как способ существования. И столько раз оно, заветное, загадано