Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Садись сюда, Голованова! Говорить будем.

Выдержав паузу, Тамара подошла к топчану и села на его край. Сдвинув колени, расправила на них халат, сверху накрыла ладонями.

Как и другие медсестры, она знала, что во время ночных дежурств доктор Апокоясов-Ширшов спал на топчане совсем не один. Или, верней было бы сказать, не всегда один. Например, на прошлом дежурстве одиночество доктора скрашивала Любушка. Никто ничего не вызнавал специально, никто ни за кем не следил. Просто здесь, в коллективе, как в обычной семье, ничего скрыть было невозможно. Ну и что? – скажете вы. Что такого? Жизнь везде берет свое. Именно, берет. Тамара, к слову, никого не осуждала. И тоже понимала, что количество ночей, предназначенных для любви, в жизни ограничено, пропустишь одну – не вернешь никогда. Бабий век короток, и все такое. Это понятно. Именно поэтому бабоньки-медички в отделении, да и, наверное, во всей больничке, старались не пропустить ни одной. Ну, по мере возможности, конечно. У них даже очередность была установлена, довольно сложная, основанная на предпочтениях и равнодействующей многих лунных календарей, наложенных друг на друга, – кто с кем и за кем. Неофициально, конечно, без вывешивания графика на доске документации. Тамару, как только она поступила на работу, тоже пытались ввести в курс дела и встроить в общий коловорот. Суть дела она, разумеется, поняла, но встраиваться в поток не стала, что называется, отморозилась. И не потому, что была такой ханжой – нет. Просто для нее любовью было лишь то, что связано с ее Сереженькой, что от него исходило. Она знала, каким-то высшим уровнем знания, что хранить ему верность очень важно, что от этого зависит их будущее, будет ли оно у них вообще.

Как смогла, свою жизненную позицию она товаркам объяснила. Надо сказать, что коллеги ее поняли. Некоторые. Другие пожали плечами, покрутили у виска пальцем, назвали святошей – и отстали. Она думала, навсегда, однако, похоже, у доктора Апокоясова-Ширшова возникли к ней дополнительные вопросы.

Станислав Павлович наблюдал за манипуляциями Тамары с халатиком с кислой миной на лице.

– Удивляюсь я тебе, Голованова, – сказал он, наконец, когда она устроилась на топчане вполне.

– Что вас удивляет, Станислав Павлович?

– А то! Ты что же, думала, что никто ничего не замечает, никто ничего не понимает? Нет, Голованова, не так! Некоторые видят и понимают куда более сложные вещи, чем ты себе можешь представить. И куда более сложные, чем ты сама, Голованова. Что касается тебя, так ты вообще вся, как на ладони, со всеми твоими жалкими мыслительными потугами.

– Позвольте, Станислав Павлович! Я вам не давала повода так со мной разговаривать!

– Во-первых, да, не давала. А, во-вторых, повод есть! Повод всегда есть, чтоб ты знала.

– Я решительно вас не понимаю! Что вы имеете в виду?

– Что имею, то и вв... В смысле, я объясню. Я объясню! Но для начала ты сама объясни мне, Голованова, что ты делала возле той старухи?

– Просто сидела рядом с ней. Да вы и сами видели!

– Что сидела, видел. Но я спрашиваю, что ты там делала?

До Тамары вдруг дошло, что доктору что-то известно об ее экспериментах с целительством. Но как? Ведь она никому ничего не говорила, не рассказывала. Даже намеков никаких не делала! Никому, ни единой живой душе! Неужели она, действительно, такая простушка, как говорит, доктор, и все у нее на лице написано? О, какой ужас! Больше всего на свете ей не хотелось попасть в дурацкую, двусмысленную ситуацию! Святоша – ладно, пусть, это терпимо. Но если в больнице к ней прилипнет другое прозвище, например, знахарка, или что-то такое, а вместе с ним и соответствующая слава – все, можно ставить крест на карьере. Хоть она как раз никакой карьеры не строила. Останется одно: уходить из профессии, потому что ни в одной больнице города она больше места себе не найдет. Город-то маленький, не спрятаться в нем, не затеряться. Надо как-то выкручиваться, подумала она.

– Да я, правда, ничего не делала, Станислав Павлович! – принялась оправдываться она. – Бабушка одинокая, очень страдает, к слову, никто ее не навещает, вот я и подумала: посижу с ней рядом. Почему нет? Мне не сложно, а ей, глядишь, и полегче станет. Не физически, так хоть морально. Она же чувствовала мое присутствие, понимаете, хоть и в сознание не приходила. И ей было, по крайней мере, спокойней, я уверена. Что в этом плохого?

– Понятно. Облегчить ее страдания решила? Да ее морфий уже не берет, Голованова! Какое облегчение? Для нее только одно облегчение может быть – эвтаназия! Но это запрещено законом. К сожалению.

– Ну, причем здесь эвтаназия? Как раз наоборот. Да и как вы можете такое говорить, не понимаю!

– Все ты понимаешь, Голованова, все ты понимаешь! Просто вид делаешь, глупышку из себя строишь. Ладно, пусть. Но я тебе озвучу, что ты на самом деле думаешь. О себе и вообще.

– Озвучьте, пожалуйста, очень хочется послушать откровений. Ночь без откровений, считай, прошла даром.

– Ночь, вообще-то, для других дел предназначена. Но ты зря смеешься. Хотя, может, ты надеешься за смешком своим укрыться, так напрасно. Я, говорю тебе, все знаю.

– Что же вы знаете? Говорите уже, не томите. Интересно послушать.

– А то, что после того внезапного – внезапного для всех, надо признать, – исцеления Льва Евгеньевича Перегожина, ты почему-то решила, что это всецело твоя заслуга. Мол, посидела рядом, подержала за руку, молитву прочитала верную и – вуаля! Человек, как новенький. Жив-здоров!

– Послушайте, Станислав Павлович, а почему вы уверены, что этого не может быть? Что это невозможно? А вдруг?

– Не вдруг! Не может быть, потому что не может быть никогда. Слышала такую формулу? Вот, тот самый случай. А ты что, в самом деле? Думаешь? То есть, ты действительно решила, что Лев Евгеньевич твоя заслуга? А теперь думаешь, и бабку с того света вытащить?

– Нет, нет, что вы. Я чисто теоретически.

– Хорошо, если так. Потому что в практическом плане я в отделении ничего такого не допущу.

– Но, все же, почему, Станислав Павлович? Что плохого, если кто-то сможет помогать людям? В индивидуальном порядке. Я не о себе, я вообще говорю. Вы как лечащий врач должны быть заинтересованы, чтобы ваши больные выздоравливали, ведь так? А как они это делают,