Песнь Первого клинка - T. C. Эйдж

– Не мне рассказывать, Алерон. Придется тебе допытываться у брата.

Алерон фыркнул и снова посмотрел на Элиона.

– Я все равно узнаю. Когда я стану Первым клинком, ты не сможешь игнорировать мой приказ.

– Поживем – увидим, брат. – Элион потянулся за кубком с вином и поднял его в сторону Алерона. – Кстати, поздравляю с победой. Я слышал, ты был великолепен.

– Я только разогревался, – сказал Алерон, выпятив грудь, и его небольшая компания одобрительно загудела. – Хотя, должен признаться, меня расстроило, что тебя не было рядом. Ты, видимо, ушел в самом начале боя? И, я полагаю, это как-то связано с твоим разбитым лицом?

– Позже ты все узнаешь, – ответил Элион, глядя на отца. – Отец, может, нам стоит отойти на балкон?

Амрон улыбнулся младшему сыну. Что бы там ни произошло, он гордился тем, как тот держится. Он вырос, стал сдержаннее, и хотя уверенности в себе ему всегда было не занимать, с навалившимися на них трудностями он справлялся просто феноменально.

«В отличие от меня».

Они вышли из-за стола, предоставив остальным снова углубиться в беседу, и направились на балкон. Амрон все еще опирался на костыль. Он бросил свое затворничество и за последнюю неделю стал чаще выходить из покоев. Он старался меньше пить и больше времени проводить с семьей. Страх перед новой жизнью все равно преследовал его, подкрадывался из темных углов, но он во всем старался найти что-то хорошее, даже несмотря на то, что шансы полностью восстановить руку и ногу по-прежнему были не в его пользу.

Он проковылял на балкон и с удовольствием вдохнул прохладный вечерний воздух. Дни уже стали короче, на быстро темнеющем небе облака сбивались в тучи. Начал накрапывать мелкий дождик, размывая городские огни, но балкон был большим и уютным, от дождя его защищал навес и парапет с колоннами и арками. Они остановились у одной из таких арок, подальше от комнаты, чтобы их не услышали.

– Ну? – начал Амрон, глядя на сына. У Элиона была разбита губа, на щеке красовался синяк, глаз слегка заплыл. – Что случилось, Элион? Надо полагать, это как-то связано с Фицроем Ладлэмом?

Элион кивнул, виновато скосив глаза.

– Я наломал дров, – вздохнул он. – Пошел к нему, и мы подрались. Я просто… хотел что-то предпринять. Думал, что смогу заставить его выйти из соревнований. Мне надоело сидеть сложа руки. Я хотел помочь.

Амрон выслушал спокойно. Он понимал отчаяние сына и не собирался устраивать ему выволочку, особенно в таком состоянии. «Да и не могу я уже. Он взрослый мужчина».

– Ты подумал о последствиях? – мягко спросил он. – Песнь Первого клинка – это священная традиция, сынок. В нее нельзя вмешиваться. За это могут казнить. – Амрон повернулся и погладил заросшую щеку сына. – Не стоит оно того, сынок. Не надо из-за этого жизнью рисковать.

Элион помотал головой, и огромная рука Амрона соскользнула с его лица.

– Я не рисковал жизнью. Я его провоцировал, хотел, чтобы он напал на меня. Я все продумал. Рассчитал.

– А Веррин? – Амрон бросил взгляд в сторону обеденного зала. – Только не говори, что ты с ним об этом говорил? О том, что нам известно.

Элион покачал головой.

– Я хотел. Хотел спросить его прямо, посмотреть в глаза, но… не смог. Просто не знаю, что и думать. – Он вздохнул. – И кому верить.

– Мы доверяем друг другу, Элион. Мы верим, что Алерон победит. А если нет… так тому и быть. Мы не можем на это повлиять.

Элион опустил глаза и кивнул.

– И как он? – спросил он. – Ладлэм. Веррин сказал, он легко выиграл бой.

– Да, он победил уверенно. Похоже, твое вмешательство ничуть его не поколебало. В перерывах он не снимал шлем, и это показалось мне странным. Теперь я понимаю, что он скрывал последствия вашей встречи.

Элион помолчал, глядя на дверной проем.

– А если он победит Алерона? Что тогда? Кто мы без титула Первого клинка?

– Семья, сынок. Что бы ни случилось, мы есть друг у друга. И это самое важное.

Элиона явно удивил такой ответ, что вполне закономерно. Амрон не всегда был хорошим отцом – теперь он это понял. Бóльшую часть времени он проводил вдали от Варинара, путешествуя по королевству и редко задерживаясь на одном месте. После смерти Кессии стало еще хуже, и дорога помогала ему отвлечься от горя и чувства вины.

Амрон задумался о том, сколько времени он провел в замке за последние годы. Сколько времени он провел с Лиллией? Он пренебрегал своей дочерью, выполняя свой долг. Амара не должна была ее растить, это ему следовало быть рядом с дочерью, когда не стало ее матери.

Он заглянул в обеденный зал, посмотрел на Лиллию, которая сидела с Амарой и Веррином. «Он был для нее лучшим отцом, чем я, – с горечью подумал Амрон. – Я ездил из форта в форт, пытаясь справиться со своим горем. Всегда предпочитал долг семье, но больше такого не будет. Может быть, все это… все, что произошло… было к лучшему».

Элион прервал мысли Амрона.

– Я хочу рассказать ему. – Он тоже заглядывал в комнату. – Он должен знать, с кем столкнется.

Амрон покачал головой.

– Это только собьет его с толку. Алерон знает, насколько хорош Ладлэм, тот не застанет его врасплох. Он хвастается, только чтобы впечатлить Амилию. В глубине души он понимает, что Ладлэм – серьезный соперник.

– Надеюсь, после сегодняшнего дня у него не останется в этом сомнений, – вздохнул Элион. – По крайней мере, я сделал что-то полезное, показав всем, на что способен Ладлэм. Как отреагировали зрители? Ведь все думали, что победит Далтон Тайнар.

– Они, конечно, удивились. И, как ты понимаешь, не все были довольны. В таких соревнованиях всегда делают ставки. Полагаю, большинство ставило на победу сэра Далтона, и в итоге многие потеряли кучу денег.

– Не тем мы занимались, отец. – В глазах у Элиона сверкнула искорка. – Мы же с самого начала видели, что он хорош. Надо было поставить на него деньги.

Амрон усмехнулся. Он оценил мрачное чувство юмора сына. Им обоим сейчас очень нужно было посмеяться. «Расаланцы в этом большие мастера. Мы так не умеем. Они смеются над чем угодно. Какой же прекрасный это дар». Амрон с юных лет был серьезным. А после войны и смерти Кессии стал еще серьезнее. Он, конечно, мог посмеяться в компании друзей, но в глубине души всегда оставался сдержан. Он и сам не мог сказать, был он счастлив или нет. Он просто никогда об этом не задумывался. У него всегда был