Танец теней - Гурав Моханти

– Посмотрите на этого идиота! Говорю вам, он настолько же глуп, насколько и красив. Вот наглец! – Шалья обвел бормочущую толпу слезящимися глазами. – Победа в Панчале, должно быть, вскружила голову Юдхиштиру. Кстати, о голове, а вот и самая большая во всем Арьяврате.

Каляван шел к Накулу, улыбаясь так, как победитель в игре в карты улыбается своим проигравшим соперникам. Он шел, и в душе его пела будоражащая душу кровь, так что он не обращал внимания, что руки ему пожимали неохотно, а то и вовсе сторонились, когда он щедро клал ладони на плечи несчастных, мимо которых он проходил.

– Позвольте мне уйти и вселить страх Божий в Калявана, пока он не перевел мне всю кровь.

Оставшись в одиночестве, Вахура повернулась, чтобы посмотреть, куда исчезла Элла, и увидела, что в конце коридора открылась дверь.

Бивень наконец прибыл.

Одетый в украшенную листьями гульмохара длинную мантию цвета ночи, столь резко отличавшую его от всех присутствующих, Бивень в то же время не нуждался в том, чтобы выделяться одеянием – столь черны были его длинные, заплетенные в косу волосы, столь сера была его кожа, напоминающая цветом грозовую тучу, и столь красны были его рубиновые зрачки в черных, как расцвеченный звездами мрак, глазах. И все же одежда его была великолепна. Его рубашка была сшита не из коричневого хлопка, а из нитей лозы, переплетенных так близко, что едва можно было разглядеть завитки, а то, что Вахура сперва приняла за черный плащ, украшенный алыми листьями, было сделано из крыла какой-то гигантской, несомненно вымершей птицы, возможно джатаю. Вахура пожалела, что не может как следует разглядеть лицо Бивня: оно было скрыто за полумаской, которую носят обычно царские особы, и она тоже была весьма красива.

Бивень быстро обошел ближайших к нему встречающих, пожав руки нескольким как-то выбранным им послам. К этому времени уже весь зал повернулся в сторону Бхагадатта.

Наконец Бивень, все так же скрывая лицо за полумаской, уселся на богато украшенный трон, предназначенный для хозяина Конклава, – так, должно быть, делала Драупади, когда ее после сваямвара заставили выйти замуж за пятерых мужей.

Он держался весьма горделиво, как и подобает Бивню, правившему множество зим, но плечи его говорили, что он молод и силен. Выживший монарх Камрупа, Бивень Древесных городов, Бхагадатт был славен своим могуществом и среди людей, и среди ракшасов. Вахура предположила, что сейчас как раз пришло время представиться ему, поклониться, а затем увлечь его оживленной беседой об эпидемиях, когда настанет подходящий момент.

Ей не пришлось долго ждать в очереди. Взойдя на возвышение, она провела ладонью над его рукою в традиционном восточном приветствии. Кожа Бхагадатта была темно-серой, как у Смотрителя, и так же, как у него, напоминала кору дерева, и так же пахла яблоками, так что она решила сообщить об этом наблюдении Бивню, как только предоставится такая возможность, и посмотреть, что из этого получится. Она подняла взгляд и в тот миг, когда он снял полумаску, увидела, что его глаза, алые, как кровь в закатных морях, смотрят прямо на нее.

В этот миг Вахура от всего сердца пожелала, чтобы у нее хватило отваги Сатьябхамы подняться на возвышение и влепить ему пощечину. Не в силах сдержаться, она только и смогла почти что выкрикнуть:

– Чтоб твою мать комары съели!

Манусрути. Часть I

Путь дракона

«В стрекотаньи цикады

Нет намека на то,

Что умрет она скоро».

Мацуо Басе[1]

Окраины Айрана Мачила

Каждый раз, поднимая глаза к небу, она видела в нем свое лицо – иногда настоящее, иногда лишь мираж, затерянный в просторах серебристых облаков. Увидев, как у одного из отражений льются слезы, она почувствовала, что и ее глаза сочатся влагой. А если Подножка умерла оттого, что Шепот не успела ей помочь. Нет. Не сейчас. Но чувство вины все продолжало грызть ее, так что она даже не могла восхищаться стелющейся под ее ноги дорогой – дорогой столь неестественно ровной и гладкой, что казалось, она была высечена из цельного камня. Тут и там виднелись развалины изуродованных пожаром зданий, валялись остатки огромных стеклянных статуй древних царей и апостолов, чьи лица и тела были забрызганы красным. Само стекло было сапфирового оттенка и чуть светилось изнутри. Но чаще всего взгляд приставал к каменным аркам, через которые они раз за разом проходили. На их вершине чем-то пугающе напоминающим кровь было начертано: «Кто убил мир?!»

Многие из стеклянных статуй держали на вытянутых руках статуэтки поменьше, но, когда они подошли ближе, Шепот почувствовала, как у нее к горлу подкатывает тошнота. То, что истуканы держали на руках, оказалось не статуэтками, а мертвыми ослепленными детьми, чьи тела находились в стадии разложения столетиями а возможно, и дольше. Здесь все было так, как сказал Вьяс: в Айране Мачиле ничто не подвержено разложению.

– Задница небес, – прошептал Горин, замерев перед очередным истуканом. Вьяс утверждал, что это был Ману. Стеклянный прародитель человечества стоял на корме деревянной лодки, рот его был выпачкан кровью, а в одной руке он сжимал карту. В другой руке, поднятой до пояса, он держал какого-то мальчика, вцепившись ему в волосы стеклянными пальцами.

– Кажется, у Ману отсосали, – хохотнул Горин, не обращая внимания, что ноги ребенка мягко качаются в воздухе, как у казненного.

– Айран Мачил, – простонал Чалаккха, тараща глаза на очертания разрушенных шпилей, возвышающихся вдалеке, как обломки стеклянных клыков. – Прелесть, не правда ли, Шепот?

Шепот ничего не сказала. Знакомая тяжесть обвитого вокруг пояса меча, чей клинок можно было согнуть как хлыст, уже не успокаивал. И гораздо больше, чем запустение вокруг, ей не нравилось, как себя ведет Чалаккха.

Она, конечно, не могла сказать, что Чалаккха не походил на охотника, но его приказы явно возбуждали подозрение. Когда человек, которому бессмертный ванара вручает военную повозку и двух прирученных айраватов в обмен на мешок золота и список новых чудес этого века, решает оставить все это, чтобы присоединиться к охоте, начинаешь немного задумываться. Особенно когда опасения вызваны