Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

Ящики были тяжёлыми, гораздо тяжелее, чем обычные мешки с зерном такого же размера. Он знал, что внутри: винтовки Lee-Enfield, разобранные на части, несколько десятков магазинов, патроны в пачках по пятьдесят штук, несколько гранат Миллса, завёрнутые в промасленную бумагу. «Мука», как они называли это в записках. Четыре ящика — это примерно сто двадцать винтовок и всё, что к ним полагается. Достаточно, чтобы вооружить небольшой отряд. Или посеять панику.

— Проверяли, не скрипит ли арба? — спросил он.

Гулям Мустафа ответил:

— Смазали оси днём. Проехали сто ярдов туда-сюда — тихо. Волы спокойные, не мычат.

Абдур Рахим кивнул.

— Тогда идём. Первый пункт — кладовая за мечетью. Потом сарай на Форт-роуд. Потом за реку. Обратно порознь. Вместе не возвращаемся.

Они тронулись. Абдур Рахим шёл впереди на расстоянии двадцати шагов. За ним — арба, волы ступали медленно, копыта мягко стучали по утоптанному грунту. Абдул Карим и Гулям Мустафа шли по бокам, держа поводья. Хафизуллах замыкал шествие, оглядываясь каждые десять-пятнадцать шагов.

Первый отрезок пути был самый знакомый. От Кисса-Хвани до мечети Махабат Хан — десять минут спокойной ходьбы. Они миновали закрытые лавки, мимо которых днём текла толпа: вот ряд медных кувшинов, вот стопки ярких тканей, теперь сложенных и перевязанных, вот корзины с сушёным инжиром и абрикосами. Всё сейчас спало. Только из одной чайханы доносился слабый свет и приглушённый разговор двух голосов — ночные сторожа или просто бессонные старики.

Абдур Рахим свернул в проулок слева от мечети. Здесь дорога становилась уже. Он замедлил шаг, прислушиваясь. Где-то справа тихо скрипнула калитка. Он замер. Все остановились. Прошло десять секунд. Калитка больше не скрипела. Может, ветер. Может, кошка. Он махнул рукой — двигаться дальше.

Кладовая находилась за мечетью, в маленьком дворе, куда выходили задние двери нескольких домов. Дверь была деревянная, обитая жестью, с тяжёлым висячим замком. Рам Лал оставил её приоткрытой — щель была в два пальца. Абдур Рахим толкнул дверь плечом. Внутри темнота и запах сухого зерна. Он зажёг маленький фонарь с красным стеклом — свет почти не выходил наружу.

Они внесли два ящика. Каждый поднимали вчетвером — они слишком тяжёлые для одного или двоих. Положили в дальний угол, где всегда стояли пустые мешки из-под муки. Сверху навалили ещё двадцать мешков — настоящих, с пшеницей. Абдур Рахим проверил: если войти днём и посмотреть, то ничего не видно. Только куча мешков, как и всегда. Он потрогал стену за ящиками — холодный кирпич, никаких следов сырости. Здесь сухо. Хорошо.

Они вышли. Дверь закрыли. Абдур Рахим оглядел двор. Никого. Только слабый свет луны, пробившийся сквозь облака, упал на глиняную стену напротив.

Дальше — Форт-роуд. Дорога туда занимала почти двадцать минут. Они шли молча. Абдур Рахим то и дело останавливался, прислушивался. Один раз ему показалось, что далеко позади кто-то идёт — ритмичные шаги, слишком ровные для случайного прохожего. Он поднял руку. Все замерли. Шаги продолжались ещё несколько секунд, потом стихли — видимо, человек свернул в сторону. Абдур Рахим подождал минуту. Тишина. Двинулись дальше.

Сарай родственника стоял в конце длинного двора, за домом, где жили трое его племянников с семьями. Дверь сарая была приоткрыта — родственник знал, что ночью придут, но не знал зачем. Внутри был запах сена, старого дерева, немного дегтя. Абдур Рахим зажёг один красный фонарь. Два ящика внесли, поставили в угол за груду досок и пустых бочек. Сверху положили старые циновки, несколько мешков с соломой, рваные одеяла. Абдур Рахим прошёлся по сараю, проверяя, не будет видно ли что-то снаружи через щели в стенах. Нет. Всё хорошо.

Они вышли. Арба теперь была легче, но всё равно тяжёлой — мешки с зерном оставались для вида. Абдур Рахим посмотрел на небо. Облака начали расходиться — луна показалась наполовину. Плохо. Света больше, чем хотелось бы.

Последний отрезок был через Кабул-реку. Мост старый, деревянный, с высокими перилами. Доски скрипели под колёсами арбы. Абдур Рахим шёл рядом с волами, держа одну руку на поводьях. Внизу текла вода — чёрная, спокойная, иногда отражала огонёк фонаря на том берегу. На середине моста он остановился. Прислушался. Только плеск воды и далёкий лай собак. Никого.

На той стороне начинался старый квартал, где были узкие улочки, дома из глины и камня и много заброшенных помещений. Они свернули в третий проулок слева. Там стоял дом без окон, который когда-то принадлежал торговцу коврами, потом торговец разорился, и дом теперь пустовал. Подвал имел отдельный вход — железная дверь, врытая в землю под углом. Абдур Рахим подошёл, постучал три раза.

Дверь открылась почти сразу. Вышел мужчина в тёмной одежде, лицо закрыто концом чалмы. Он не сказал ни слова. Только кивнул и отступил в сторону. Они внесли два последних ящика. В подвале было сыро, пахло землёй и плесенью, но не сильно. Ниша в стене — как раз то место, о котором говорил Икбал Хан. Ящики поставили туда, заложили старыми досками, потом закидали тряпьём и кусками штукатурки. Сверху положили несколько пустых мешков.

Мужчина закрыл дверь. Абдур Рахим и его люди вышли. Арба теперь была почти пустой — только мешки с зерном для отвода глаз. Они вернулись через мост тем же путём. Абдур Рахим шёл последним. Он несколько раз останавливался, прислушивался. Никто не следовал за ними. По крайней мере, он не слышал.

У Кисса-Хвани они разошлись. Абдул Карим повёл волов в стойло на окраине. Гулям Мустафа ушёл в сторону своего дома за рекой. Хафизуллах пошёл пешком к себе в квартал. Абдур Рахим остался один. Он прошёл ещё два квартала, потом свернул в знакомый проулок. Только тогда, убедившись, что вокруг никого, он вошёл в свой двор через чёрный ход.

Рам Лал спал — или притворялся спящим. Абдур Рахим прошёл в кабинет, зажёг маленькую лампу. Открыл блокнот. Рука чуть дрожала. Он написал аккуратно, мелкими буквами: «Март. Четыре ящика приняты и размещены.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик стола, под старые счета и квитанции. Потом долго сидел без движения, глядя на календарь на стене. Он погасил лампу. В комнате стало темно. Только слабый свет луны пробивался сквозь щель в ставне. Абдур Рахим сидел ещё минут десять. Потом пошёл спать. До утра оставалось меньше четырёх часов.

Но он знал: сон будет коротким. А тревога — долгой.

* * *

На следующий день Абдур Рахим вышел из дома около полудня. Солнце уже поднялось высоко. Он надел ту же серую шерстяную курту и жилет,