Я – Товарищ Сталин 14 - Андрей Цуцаев

знакомых разъехались, кто-то в Манхэттен, кто-то дальше на Лонг-Айленд, — о книгах — она всё ещё читала много, теперь в основном романы Синклера Льюиса и Теодора Драйзера. Он рассказал, что иногда берёт «Times» и смотрит объявления о новых камерах, но «Лейка» пока держит первое место.

Они дошли до конца луга, повернули обратно. Рут спросила о работе — он ответил общими словами: фотография, заказы, ничего постоянного. Она кивнула, не стала расспрашивать глубже. Она работала теперь в маленькой конторе на Court Street, вела бухгалтерию для адвоката. Муж её, Сол, работал в сфере страхования, часто ездил по штату.

— А как Сол? — спросил Джейкоб.

— Нормально. Всё в разъездах. Иногда скучаю по тем временам, когда мы все собирались по субботам у кого-нибудь дома.

Они остановились у скамейки. Она села, он рядом.

— Знаешь, — сказала она, — я иногда думаю о тех вечерах. Музыка, разговоры до полуночи, кто-то приносил вино из Канады. Сейчас всё тише.

— Мир стал быстрее, — ответил он. — Люди меньше сидят на месте.

Они помолчали. Ветер шевелил сухие листья на дорожке.

— Пойдём куда-нибудь посидеть? — предложил он. — Есть кафе на Flatbush, недалеко. Там есть неплохой кофе, домашний пирог. Ничего особенного, но уютно.

Она посмотрела на часы.

— С удовольствием. Только мне нужно переодеться. Это пальто — для парка, а в кафе хочется выглядеть получше. Давай в семь вечера? Я буду у сестры, на углу Plaza и Sixth Avenue. Знаешь тот дом с зелёными ставнями?

— Знаю. В семь.

Она улыбнулась.

— Тогда до вечера, Джейкоб.

Он проводил её взглядом до поворота дорожки. Она шла легко, не оглядываясь.

Вернулся домой к часу. Съел бутерброд с сыром, почитал газету до конца. Потом прилёг, но сон не шёл — он просто лежал. В шесть встал, надел свежую рубашку, тёмно-синий галстук, тот же серый костюм, но теперь с жилетом. Пальто оставил дома — вечер обещал быть тёплым.

В шесть сорок пять вышел. Прошёл пешком до Plaza Street — двадцать минут неспешным шагом. По дороге купил в цветочном ларьке маленькую веточку мимозы.

Рут ждала у подъезда. Тёмно-синее платье до колена, жакет из твида, шляпка с вуалью, туфли на невысоком каблуке. На плечах лёгкое пальто цвета слоновой кости.

— Красиво, — сказал он, протягивая мимозу.

— Спасибо. Давно мне никто не дарил цветы.

Они пошли на Flatbush Avenue. Кафе «Linden’s» было небольшим, с деревянными панелями, круглыми столиками и лампами под абажурами из цветного стекла. Внутри пахло свежим хлебом и кофе. Они сели у окна.

Заказали кофе, яблочный пирог и сэндвич с ветчиной для него.

Разговор шёл спокойно. Она рассказала о дочери — ей было девять лет, она учится играть на пианино, но больше любит рисовать. О сыне — ему семь, обожает бейсбол, ходит на матчи Dodgers. Он слушал, кивал.

Рассказал о своей квартире, о пластинках Брамса, Бетховена.

— Помнишь, как мы танцевали под радио у тебя дома? — спросила она. — Ты всегда наступал мне на ноги.

— Я и сейчас наступлю, если начну танцевать.

Она засмеялась.

Они просидели до девяти сорока. Кафе постепенно пустело, официант начал протирать столы. Джейкоб заплатил, они вышли.

Вечер был мягким. Улицы освещались фонарями, витрины магазинов манили прохожих. Они пошли к Plaza Street медленно. По дороге она взяла его под руку — легко, без слов.

У подъезда она остановилась.

— Спасибо за вечер, Джейкоб. Давно не было так спокойно.

— Мне тоже понравилось. Может, повторим?

— Может.

Она поднялась на цыпочки, поцеловала его в щёку. Потом вошла в дом.

Он постоял минуту, глядя на закрывшуюся дверь. Потом повернулся и пошёл домой.

Добрался до Church Avenue в десять пятьдесят. Включил свет, открыл бутылку пива «Ruppert’s», налил в кружку. Сел в кресло, вытянул ноги.

Поставил пластинку — Бетховен, Шестая симфония, «Пасторальная». Он сидел, слушал музыку и постепенно засыпал. Когда пластинка закончилась, он нашёл в себе силы встать, убрать пластинку в конверт, выключить патефон. Погасил свет, прошёл в спальню и заснул крепким сном.

Глава 6

Март 1938 года. Ночь пришла в Пешавар. Облака закрыли луну, и только отдельные керосиновые фонари у входов в чайханы и у ворот больших домов давали слабые жёлтые пятна на земле. Абдур Рахим вышел из дома в половине первого ночи. Он заранее приготовил всё необходимое: тёмную курту из грубой домотканой шерсти, шаровары цвета старой глины, чархи с мягкой подошвой, которые почти не издавали звука при ходьбе. На голове была простая чёрная тюбетейка, низко надвинутая. В правом кармане лежал кожаный кошель с несколькими аннами и рупиями, в левом — складной нож с костяной рукоятью.

Он прошёл через двор, стараясь не задеть ногой глиняный кувшин, который Рам Лал всегда ставил у порога для утренней воды. Чёрный ход открывался в узкий проулок между двумя высокими глинобитными стенами. Абдур Рахим постоял несколько секунд, прислушиваясь. Только далёкий лай собак где-то у реки и редкий скрип колёс где-то на главной улице — обычные ночные звуки старого города. Он пошёл вперёд. Два квартала шёл пешком до условленного места. Проходил мимо знакомых поворотов: вот угол, где всегда стоит пустая корзина от торговца финиками, вот низкая арка, ведущая к внутреннему двору семьи Мехмуд-хана, вот стена, на которой дети мелом рисуют кривых всадников.

У старого склада на краю Кисса-Хвани его уже ждали. Арба стояла в тени высокой стены, запряжённая двумя крупными волами. Возле волов стояли трое мужчин. Абдул Карим, самый старший из них, высокий, с бородой до груди, в серой чалме, завязанной плотно, без лишних складок. Гулям Мустафа — коренастый, тяжёлый, с руками, привыкшими к тяжёлым мешкам, в потёртом жилете поверх курты. И Хафизуллах — самый молодой, двадцать два года. Абдур Рахим выбрал его в последний момент, потому что парень был сыном двоюродного брата жены Абдула Карима и потому что он умел молчать, когда требовалось.

— Всё на месте? — спросил Абдур Рахим тихо, подходя вплотную.

Абдул Карим кивнул один раз.

— Пшеница сверху, ящики под ними. Обвязали заново, верёвки свежие, но не белые — коричневые, как старая пенька. Сверху солома и два старых одеяла. С виду всё выглядит как обычная доставка в Лахор.

Абдур Рахим подошёл к арбе, провёл рукой по мешкам. Ткань грубая, местами заштопанная. Он нажал в нескольких местах — под верхним слоем чувствовалась твёрдая древесина.