Вор Мертвого города - Андрей Глухарёв

я, даже не моргнув. Я никогда не был в Ущелье Слепого Короля. Я лишь слышал пьяные бредни старого взломщика на Ржавом рынке, который оставил там ногу и рассудок. Но им этого знать было не нужно. — Я знаю, как обойти Провалы, и знаю время подземных приливов.

В кабинете повисла тяжелая, густая тишина. Даррен долго смотрел на пергамент. Его безымянный спутник едва заметно кивнул, подтверждая мои слова. Даррен стиснул зубы, сгреб пустые кубки со стола и раздраженно бросил их на ближайший диван.

— Лира, — процедил Даррен, не поднимая глаз. — Найди заклинания на создание бездымного света. Если этот ублюдок хочет затащить нас в Бездну, мы пойдем в Бездну.

Я позволил себе короткий, неслышный выдох. Первый шаг был сделан. Мы не сдохнем в ближайшие несколько дней. Но в глубине души, там, где всегда скреблась воровская паранойя, я понимал: под Змеиным Хребтом нас ждут вещи куда более древние и голодные, чем любые орки на Южном тракте. Я повел их во тьму, надеясь, что тьма скроет нас. Лишь бы она не проглотила нас целиком.

Глава 5

«Оставь милосердие жрецам в их золоченых храмах, ибо оно имеет вес, а в Пустошах каждая лишняя унция тянет тебя в могилу. Когда ступаешь на восточные тракты, по которым бредут толпы обреченных, покрой свое сердце мозолями. Заткни уши от плача и закрой глаза на их язвы. Протянутая краюха хлеба не спасет голодающего, но обагрит твои руки кровью, когда обезумевшая стая разорвет тебя на части ради оставшихся крошек. За Межевыми Землями нет невинных. Есть лишь те, кто уже сгнил, и те, кто сгниет завтра».

— Изречение, грубо высеченное на внутренней стороне Северных Врат. Авторство приписывается Аргусу Шестипалому, первому капитану Пограничной стражи

Утро выдалось мерзким, как выпотрошенная рыбья туша, брошенная на солнцепеке. Небо над приграничным городом нависло низко, тяжелое и серое, словно старый синяк, из которого вот-вот брызнет дурная кровь. Моросил мелкий, колючий дождь — из тех, что не смывают грязь, а лишь размазывают ее тонким, скользким слоем по брусчатке, проникая под плащи и заставляя суставы ныть.

Мы покидали город через Северные ворота, когда рассвет только начал неуверенно пробиваться сквозь угольный дым кузен и испарения кожевенных мастерских. Я ненавидел лошадей. В нашем ремесле ты доверяешь только своим ногам. Ноги можно поставить так, чтобы не хрустнула ни одна ветка; ноги чувствуют дрожь половиц и скользкую сырость покрытого мхом карниза. А лошадь — это тонна тупого, пугливого мяса, которое громко ржет, звонко цокает подковами и испражняется там, где ей вздумается. Но Даррен был прав в одном: пешком мы бы не успели добраться до Змеиного Хребта до начала затяжных штормов.

Наниматель, кем бы ни был этот человек, снабдил Даррена кошелем, у которого, казалось, вообще не было дна. Лошади, поджидавшие нас во внутреннем дворе «Императорского Павлина», стоили целого состояния. Это были не крестьянские клячи и не списанные армейские мерины, а отборные полукровки с южных равнин — выносливые, с широкими грудными клетками и умными глазами.

Мы ехали шагом, колонной по двое, пробираясь сквозь утреннюю толчею трущоб, лепившихся к городской стене. Запах стоял такой, что резало глаза: смесь прокисшего эля и нечистот, выплеснутых прямо из окон в открытые канавы. Даррен ехал впереди. Он сидел в седле с той небрежной уверенностью, которая выдавала в нем человека, проведшего в кавалерии не один год, прежде чем сменить мундир на наемничий нож и крапленые карты. Рядом с ним, словно приклеенный, двигался его безымянный цепной пес. Я наблюдал за этим коренастым молчуном всю дорогу до ворот, пытаясь уловить хоть какую-то зацепку, хоть малейший изъян в его движениях. Бесполезно. Он сливался со своим вороным жеребцом в единое целое, его спина была неестественно прямой, а руки, сжимавшие поводья, не совершали ни единого лишнего движения. Он не крутил головой, но я готов был поставить свой лучший набор гномьих щупов против ржавого гвоздя, что этот ублюдок контролировал каждый переулок и каждую тень, мимо которых мы проезжали. Такие люди пугали меня больше, чем болтливые маги. Тишина — признак профессионализма, а абсолютная тишина — признак того, что перед тобой идеальная машина для убийства.

За ними, брезгливо поджимая губы, ехал Лорис. Южанин умудрился даже к походному снаряжению подойти с раздражающим пафосом. Он накинул поверх своего драгоценного кожаного доспеха плащ из тончайшей промасленной шерсти, а круп своей лошади укрыл попоной с вышитыми золотом узорами, чтобы уберечь ее от брызг грязи. Он сидел в седле так, словно ехал не в проклятые забытые богами земли, а на парад в честь самого императора, то и дело смахивая невидимые пылинки с рукава и брезгливо морщась, когда брызги из-под копыт впереди идущих лошадей долетали до его сапог.

— Если эта слякоть испортит кожу ската на моих ножнах, я выставлю счет Даррену, — процедил он сквозь зубы, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо из нас.

— Засунь свой счет себе в задницу, остроухий выродок! — немедленно отозвался ехавший за ним Харгрим.

Гном на лошади — это зрелище, достойное отдельной баллады. Причем баллады комедийной и матерной. Подгорный народ вообще не признает животных, у которых ног больше, чем две. Для Харгрима Даррену пришлось купить самого широкого и флегматичного тяжеловоза, больше похожего на обросшую шерстью пивную бочку с копытами. Но даже на нем гном не мог нормально удержаться из-за своих коротких ног. Чтобы он не свалился на первом же ухабе, его буквально примотали к луке седла хитрой системой ремней. Теперь Харгрим напоминал куль с агрессивной, изрыгающей проклятия картошкой. Он подпрыгивал в такт шагам тяжеловоза, его борода развевалась по ветру, а из многочисленных сумок, обвешивавших седло, доносилось зловещее позвякивание склянок, глухой стук пороховых трубок и отчетливый запах серы. Каждое движение лошади отдавалось в гноме новым приступом ярости, которую он обильно выплескивал на окружающий мир.

Я ехал в самом хвосте колонны, накинув капюшон так низко, что он почти скрывал глаза. Мой серый мерин был выбран мной лично: он не отличался статью или красотой, зато у него был мягкий шаг, и он не имел дурной привычки всхрапывать без причины. Я сливался с серым утренним светом, предпочитая держать весь отряд в поле зрения. В нашем деле удар в спину — это не фигура речи, а профессиональный риск.

Рядом со мной, вернее, чуть впереди, разворачивалась настоящая драма. Лира, наша юная волшебница-недоучка,