Проект «Сфера-80»: Олимпиада - Станислав Миков

аналоговом 1980-м, поиск информации был изнурительным физическим трудом. Эти люди создали свою собственную, невидимую сеть, накрывшую гигантскую страну. Эфирное братство радиолюбителей.

Первый час не принес ничего, кроме разочарований. Эфир был забит атмосферными тресками — где-то шла гроза.

— Ульяна-Анна-четыре… Приветствую, Ульяновск! Мое имя Олег, нахожусь во Владимире, — кричал он сквозь шипение. — Ребят, ищем для учебного процесса специфический материал. Память. Пятьсот семьдесят третья серия, Эр-Эф-два. Отбраковка по климатике не пробегала?

— Нет, Олег, — пробился глухой голос из Поволжья. — У нас только сто пятьдесят пятая серия ведрами, ПЗУ-шек отродясь не видели. Обратитесь к москвичам. Семьдесят три!

Они просидели еще два часа. Пепельница переполнилась. Сигнал из Минска утонул в глубоком замирании — QSB, как назвал это Олег. Радиолюбитель из Ростова долго расспрашивал про параметры, но в итоге сказал, что у них на заводе льют только пластмассу.

Морозов устало потер переносицу. Кофе давно остыл.

— Может, гиблое дело? — тихо спросил Алексей. — Будем пробивать фонды официально через министерство.

— В эфире нужно терпение, Леша. Это тебе не по телефону в справочную звонить, — хмыкнул Олег, переключая диапазоны. — Давай уйдем на «сороковку», там сейчас прохождение на Сибирь должно открыться.

Он снова начал терпеливо крутить верньер. И только на исходе третьего часа, когда глаза начали слипаться, сквозь плотный слой чужих несущих частот пробился наводящий ответ из Свердловска: «Спросите Ульяну-Анну-девять-Жук, он работает на „Кристалле“, у них там недавно военприемка лютовала».

Олег вцепился в эту ниточку. Еще двадцать минут ушло на то, чтобы докричаться сквозь помехи до Новосибирска.

Динамик затрещал сильнее, пробился свист, затем голос сибиряка стал четче:

— Ульяна-Анна-три… Слышу вас, Олег. Здесь Володя, на приеме. Эр-Эф-два? Ищете учебные пособия, значит… Понял тебя. Да, у нас на «Кристалле» в прошлом месяце целую партию завернули. Не держат минус сорок. Помещение-то у ваших школьников теплое?

— Теплее некуда, — ответил Олег, мгновенно сбросив усталость и едва сдерживая улыбку. — Комнатная температура.

— Тогда пиши адрес. Снабженец пусть подъедет к Николаю Ивановичу на пятую проходную. Скажет, что от Володи. Спишут как неликвид по цене текстолита. Там тысячи три корпусов лежит, пыль собирает.

— Принял, Володя! Огромное спасибо, выручил. До связи, семьдесят три!

Олег выключил накал ламп, стянул наушники на шею и с наслаждением потянулся до хруста в суставах.

— Три тысячи чипов ПЗУ, Леша. По цене грязи, — он устало, но победно улыбнулся. — Завтра же с утра сажусь писать служебную записку. Ты, как руководитель темы, её визируешь, а Седых подписывает выделение фондов ДОСААФ на учебные пособия. А уже с этой бумагой мы идем в ОМТС к нашему толкачу Петровичу. Выпишут ему командировку, дадут накладные, и пусть летит выкупать всё это добро абсолютно легально.

Морозов смотрел на остывающий трансивер. Механизм, который он пытался запустить, начал жить своей жизнью. Связи растягивались за пределы одного завода, щупальца их проекта проникали на закрытые склады Сибири и Урала, минуя Госплан. Система начала питать сама себя.

* * *

На следующее утро Морозов снова шел по коридору мимо КБ-2. Дверь была приоткрыта. Он остановился в тени и заглянул внутрь.

Зрелище было сюрреалистичным. Пожилые инженеры, гордость советской аналоговой школы, сидели за длинным столом, как работницы на ткацкой фабрике. Перед каждым лежал холщовый мешок. Один вскрывал конверты специальным ножом, передавая листы соседу. Тот быстро пробегал глазами текст, бросая письма в три разные стопки: «Просьба деталей», «Схемы и код», «Мусор».

В дальнем углу двое молодых лаборантов, под строгим надзором вчерашнего седого ветерана, монотонно вставляли черные корпуса микросхем в самодельные тестовые колодки. Ветеран стоял над ними с секундомером и блокнотом, периодически рявкая:

— Контакт проверяй, Иванов! Это тебе не реле, здесь милливольты! Брак в правую коробку, живые в левую!

Морозов отступил от двери и пошел дальше по коридору к себе в КБ-3. Он поймал свое отражение в пыльном стекле окна. Плечи расправлены, взгляд жесткий, подбородок упрямо вздернут. Он больше не рефлексировал о методах управления. Он заставил неповоротливую советскую махину работать на себя. Гость из будущего окончательно превратился в хозяина настоящего.

Войдя в свою лабораторию, Алексей подошел к столу. Рядом с аккуратной стопкой писем, уже отсортированных аналоговиками, лежала картонная коробка. В ней ровными рядами покоились проверенные, рабочие микросхемы логики — первый урожай, собранный стариками из КБ-2.

Это была первая победа. Они закрыли брешь с будущей сортировкой, они нашли канал поставок дефицитной памяти из Сибири, за которой уже оформлял командировку Олег.

Но прагматик Морозов знал: решение одной проблемы всегда порождает следующую. Три тысячи чипов ПЗУ прибудут. Каждую из них нужно проверить, и затем прошить кодом микробейсика, прежде чем отправить страждущим радиолюбителям. Вручную, набивая тумблерами каждый байт, человек будет прошивать одну микросхему неделю.

Алексей щелкнул замками своего потертого портфеля и достал сложенный вдвое лист ватмана. Он развернул его на столе, разгладив ладонью сгибы. На бумаге был начерчен черновой эскиз механического устройства с рычагом-эксцентриком и массивной колодкой контактов.

— Ну что ж, — тихо произнес Морозов в пустоту утренней лаборатории. — Почту мы разобрали. Пора строить молотилку.

Глава 6

В обкоме

Алексей Морозов сидел за краем большого стола, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за Натальей Сергеевной. Она безостановочно стучала по клавишам своей «Ятрани». Металлические литеры с сухим треском били по валику, впечатывая слова в плотную желтоватую бумагу.

Морозов чуть сдвинул в сторону картонную коробку с первыми опытными платами и положил перед собой черновик докладной записки. Лист густо пестрел поправками, сделанными синей шариковой ручкой. В прошлой, безвозвратно ушедшей жизни двадцать первого века он бы назвал это «питч-деком» — презентацией для инвесторов. Там, в будущем, ценились яркие графики, метрики вовлеченности и обещания взрывного роста стартапа.

Здесь, в тысяча девятьсот восьмидесятом году, правила игры были иными. Местный венчурный капитал носил строгие серые костюмы, заседал в обкомах и понимал только один язык — язык плановых показателей и идеологической целесообразности. И Морозов быстро учился говорить на этом языке.

— Алексей Николаевич, подождите, — Наталья Сергеевна перестала печатать и решительно отодвинула его рукописный черновик. — Третий абзац. Вы опять пишете «дистанционная продажа радиодеталей» и «коммерческая окупаемость». Мы же вчера это обсуждали. Это звучит как статья из Уголовного кодекса за спекуляцию. Обком такое завернет на первой же строчке.

Морозов поднял на нее взгляд, мысленно чертыхнувшись. Терминология родного двадцать первого века всё ещё предательски лезла на бумагу, несмотря на его попытки мимикрировать.

— Предлагаете оставить голую техническую суть? — спросил он. — Если мы не покажем им финансовую выгоду для института, они этот документ даже читать не