Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

— Зафиксировала акт вандализма по отношению к интеллектуальной собственности! — раздался в моей голове возмущенный голос Алисы. Ее анимированная мордочка в интерфейсе была красной от ярости, а уши стояли торчком. — Командир, этот субъект уничтожил результат восьми часов работы! Предлагаю немедленно активировать протокол «Возмездие»! У меня есть прекрасный план, включающий слабительное в его коньяке и самовозгорание его коллекции пистолетов!

— Отставить, Алиса, — спокойно ответил я, выходя на холодный ночной воздух. Я сделал глубокий вдох, и ледяной кислород, казалось, охладил огонь в моей груди. — Все идет по плану, чудо моё ушастое.

— Но… зачем?

— Потому что перед тем, как отдать рапорт ему, я зашел в канцелярию батальона. И зарегистрировал его как входящий документ. С присвоением номера и отметкой в журнале. Орлов уничтожил копию, а оригинал, Алиса, уже лежит в сейфе у дежурного офицера.

Глава 5

Я вернулся в казарму, и мир перевернулся.

Еще утром это место было склепом, наполненным живыми мертвецами. Теперь оно гудело, как растревоженный улей. Апатия, густая и липкая, как болотная жижа, испарилась. Вместо нее в спертом воздухе висело нечто новое, лихорадочное, почти истеричное возбуждение. И эпицентром этого землетрясения была оружейная пирамида.

Она превратилась в алтарь. Вокруг нее, толкаясь и отпихивая друг друга, стояли солдаты моего взвода. Те самые люди, которые еще несколько часов назад не могли заставить себя поднять голову, теперь с жадностью, с почти животным восторгом смотрели на оружие.

Они трогали его, осторожно, словно боясь, что это мираж, который вот-вот растает. Проводили пальцами по холодному, воронёному металлу, по гладкому, пропитанному маслом дереву ложа. Один из них, молодой парень с веснушчатым лицом, которого я позже узнал, как рядового Синицына, прижимал карабин к груди, как давно потерянного ребенка, и что-то шептал ему, его губы двигались беззвучно. Другой, угрюмый детина с лицом, будто высеченным топором, ефрейтор по кличке «Хмырь», с лязгом, который показался мне музыкой, несколько раз передернул затвор, и на его лице, до этого не выражавшем ничего, кроме вселенской скуки, появилось нечто похожее на хищную улыбку.

Когда я вошел, шум стих не сразу, но волна тишины, начавшаяся у дверей, прокатилась по всей казарме. Разговоры оборвались на полуслове. Головы повернулись в мою сторону. И во взглядах, которые они на меня бросили, уже не было того ленивого презрения. Теперь в них было что-то другое. Недоверие никуда не делось, но к нему примешалось острое, почти болезненное любопытство и толика надежды, которую они сами боялись себе признать.

Медленно пошел по центральному проходу. Моя трость мерно отстукивала ритм по грязным доскам. Шаг. Шаг. Шаг. Я не смотрел по сторонам, я смотрел прямо перед собой, на пирамиду с оружием, на этот новый идол, который я сам для них и сотворил.

Я остановился в центре казармы, обвел взглядом их лица. Тридцать пар глаз, в которых отражался тусклый свет казарменных ламп и блеск свежей оружейной смазки. Они ждали, что я скажу что-то важное, что-то, что объяснит это чудо.

— Командир, уровень адреналина и дофамина в помещении превышает норму, — деловито прокомментировала Алиса в моей голове. Ее анимированная мордочка в углу моего интерфейса сидела в позе лотоса и, казалось, медитировала. — Вы создали мощный эмоциональный якорь. Примитивная, но эффективная социальная инженерия. Поздравляю, вы успешно прошли первый этап завоевания доверия у этого племени.

Я проигнорировал ее. Сейчас не было времени на внутренние диалоги. Сейчас был театр одного актера и от того, как я сыграю эту сцену, зависело все. Я не стал повышать голос, кричать и сотрясать воздух пафосными речами. Я просто заговорил, тихо, но так, чтобы услышал каждый в наступившей тишине.

— Меня зовут поручик Строганов. С сегодняшнего дня я ваш командир.

Я сделал паузу, давая им переварить эту простую фразу.

— Я знаю, почему вы здесь, каждый из вас чем-то не угодил начальству. Кого-то списали после ранения, кого-то сослали за пьяную драку, кого-то просто потому, что рожей не вышел. Вас собрали здесь, в этой дыре, как мусор в выгребную яму. Чтобы вы сгнили. Чтобы вы умерли в первом же бою, тихо и незаметно.

По казарме пронесся тихий, сдавленный гул. Я попал в точку, сказал вслух то, о чем каждый из них думал, но боялся произнести.

— Наш командир роты, капитан Орлов, — я произнес его имя с легким, едва заметным нажимом, — считает вас отбросами. Он хочет, чтобы мы все сдохли. Чтобы он мог написать в отчете о героической гибели штрафного взвода и получить за это очередную цацку на свой мундир.

Теперь в казарме стояла мертвая тишина. Я видел, как сжались кулаки у Хмыря. Видел, как побледнел Синицын. Я назвал их главного врага по имени. Не японцев, не контрабандистов. А своего, родного, благородного капитана.

— Так вот, — я обвел их тяжелым взглядом. — Я не хочу подыхать.

Эти четыре слова прозвучали как выстрел. Просто, грубо, понятно.

— Мне плевать на капитана Орлова и его планы. Мне плевать на то, за что вас сюда сослали. С этой минуты все это в прошлом. С этой минуты есть только одно правило. Вы делаете то, что я говорю. В точности, как я говорю. Без вопросов и рассуждений. А я, в свою очередь, сделаю все, чтобы вы остались в живых. Чтобы вы вернулись домой. Не в гробах, а на своих ногах.

Я снова сделал паузу, глядя им в глаза, каждому по очереди.

— Кто со мной, тот будет жить. Будет учиться воевать по-настоящему, а не махать штыком на плацу. Будет есть нормальную еду и носить нормальную форму. И у него будет шанс увидеть свою семью.

Я сделал шаг вперед, и моя трость гулко стукнула о пол.

— Кто против, может идти к капитану Орлову. Может лизать ему сапоги и молиться своим богам. Я никого не держу, но в моем взводе ему не место. Выбор за вами.

Я сказал все, что хотел. Никаких обещаний легкой жизни, никаких призывов к патриотизму. Только честный, жестокий контракт. Ваша жизнь в обмен на ваше полное подчинение.

Взвод молчал. Тридцать человек стояли, как каменные изваяния, переваривая услышанное. Это было не то, чего они ждали. Они ждали либо угроз, либо пустых обещаний. А получили голую, неприкрытую правду и простой, как штык, выбор. Первым тишину нарушил сержант Матвеев.