Воздушная кавалерия. Том 2 - Джек из тени

Он с сомнением протянул мне ствол и шомпол. Я взял их, вытащил из кармана небольшой мультитул, на самом деле просто сгусток нанитов, принявший нужную форму, и за несколько секунд соорудил из куска ветоши правильный, плотный патч.

— Смотри. Движения должны быть плавными, по ходу нарезов. Не елозь туда-сюда, как поршнем. Прогнал раз, сменил ветошь, прогнал снова. Иначе грязь только размажешь.

Я медленно, показывая каждое движение, прочистил ствол. Затем поднес его к свету и протянул Синицыну.

— Видишь? Чисто.

Он заглянул в ствол, и на его лице отразилось детское удивление.

— Так точно, ваше благородие… Блестит…

— Учись, Синицын. От этого зависит твоя жизнь.

Я вернул ему оружие и пошел дальше. Я не повысил на него голос, не унизил. Я просто показал, как надо. И я знал, что этот урок он запомнит лучше, чем любую муштру.

Прошел по всей казарме, кому-то показал, как правильно регулировать газовый поршень. Кому-то объяснил, как работает прицельная планка, я не читал им лекций, говорил коротко, по делу, на их языке. Говорил с ними не как офицер с солдатами, а как старший, более опытный мастер с подмастерьями. И я чувствовал, как меняется атмосфера. Враждебность уходила, сменяясь настороженным уважением. Они видели, что я не просто «калека с палочкой». Я разбираюсь в том, что для них сейчас было важнее всего на свете.

Все это время сержант Матвеев стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку. Он не вмешивался, не помогал, просто смотрел, и его гранитное лицо было абсолютно непроницаемым. Он был как скала, которую я пытался сдвинуть с места. Я уже сдвинул его взвод, но он, их неформальный лидер, их стержень, все еще стоял непоколебимо.

Прошел час, оружие было вычищено. Карабины, сверкая свежей смазкой, вернулись в пирамиду. Солдаты, уставшие, но довольные, разбирали свои койки, готовясь к отбою. Шум стих, сменившись тихим гулом разговоров. И тогда он подошел. Сержант отделился от стены и медленно, не таясь, направился ко мне. Он остановился в двух шагах, все так же скрестив на груди свои могучие руки.

— Неплохо для калеки, ваше благородие, — его голос был ровным, без былой издевки. В нем слышалась лишь тяжелая основательность. Он все еще использовал это «ваше благородие», но теперь оно звучало не как оскорбление, а как констатация факта, как напоминание о пропасти между нами.

— Я стараюсь, сержант, — так же ровно ответил я, глядя ему в глаза.

Он помолчал, его взгляд был тяжелым, изучающим. Он словно взвешивал меня на каких-то своих, внутренних весах.

— Вы показали им фокус, дали им новые игрушки. Они сейчас готовы за вами хоть в пекло, — сказал он, кивнув в сторону солдат. — Но это пройдет, завтра утром они проснутся в этой же дыре, съедят ту же баланду, и вся эта храбрость улетучится. Что тогда?

Это был главный вопрос. Вопрос не солдата, а командира, пусть и без лычек. Вопрос человека, который несет ответственность за других.

— Что вы от нас хотите на самом деле, поручик? — спросил он прямо, впервые опустив издевательское «благородие».

Я посмотрел на него, потом обвел взглядом казарму, этих уставших, но оживших людей.

— Выжить, сержант, — ответил я просто. — Я хочу, чтобы через полгода-год, когда все это закончится, мы с вами сидели в кабаке где-нибудь здесь, во Владивостоке, пили ледяную водку и вспоминали все это как дурной сон. Чтобы каждый из этих тридцати парней вернулся домой, вот чего я хочу.

Он слушал молча, его лицо оставалось непроницаемым.

— Красивые слова, — наконец сказал он. — Я их уже слышал.

— А я не люблю красивые слова, — прервал я его. — Я люблю результат, а результат будет один. Мы либо научимся воевать так, как не умеет никто в этой армии, либо сдохнем. Третьего не дано. Мы станем стаей бешеных псов, которые рвут глотку любому, кто встанет на пути. Мы будем выполнять самые грязные задачи и выходить сухими из воды. И в конце концов, капитан Орлов сам будет умолять, чтобы нас перевели отсюда куда подальше, потому что мы станем его личным кошмаром.

Я шагнул к нему ближе, понизив голос.

— Но один я этого не сделаю. Мне нужен тот, кто знает этих людей. Кто знает, кто из них сломается после первого боя, а кто будет грызть землю до последнего. Кому можно доверить прикрывать свою спину. Мне нужны ваши глаза и ваши уши, сержант. Мне нужен ваш опыт.

Я замолчал, глядя ему прямо в глаза. Я не приказывал, не предлагал партнерство. Матвеев долго молчал. Его взгляд блуждал по моему лицу, словно пытаясь прочесть что-то между строк. Он смотрел на мою трость, на мой мундир, на мои глаза. Он видел перед собой не просто офицера. Он видел человека, у которого был план. Жестокий, циничный, но план.

— Вы и вправду верите, что у нас получится? — наконец хрипло спросил он.

— Я не верю, сержант. Я знаю, — ответил я твердо. — Потому что альтернатива меня не устраивает.

Я протянул ему руку, не для рукопожатия, просто раскрыл ладонь.

— Поможете, Матвеев?

Он медленно, очень медленно, кивнул.

— Помогу, господин поручик.

Он не пожал мне руку, просто развернулся и пошел к своей койке. Но в том, как он теперь двигался, в том, как распрямилась его спина, я понял, лед тронулся окончательно.

* * *

Когда последний карабин был собран и с любовью протерт ветошью, я вышел в центр казармы. Шум мгновенно стих, тридцать пар глаз уставились на меня.

— Построиться в одну шеренгу! — мой голос прозвучал ровно, но разрезал воздух, как скальпель.

Секундная заминка. Затем, подгоняемые рыком Матвеева, они нехотя, но быстро выстроились. Строй был кривой, как улыбка пьяницы, но это был строй.

Я медленно прошел вдоль шеренги, заглядывая в каждое лицо.

— Вы получили новое оружие. Оно дает вам шанс, но само по себе оно просто кусок железа и дерева. Бесполезный, как костыль для рыбы.

Я остановился напротив ефрейтора Ломова. «Медведь» смотрел в пол, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Сила, ефрейтор, тоже бесполезна, если не знаешь, куда ее приложить. Можно быть сильным, как бык, но, если ты слеп и глух, тебя зарежет любой дохляк с ножом, подкравшись со спины.

Я снова двинулся вдоль строя.

— Вас учили маршировать. Вас учили кричать «ура»