Новая жизнь Артура Савельича - Рафаэль Бази

структуру дерева пошел контролируемый поток биоэлектрических импульсов. Используя свои возможности как прецизионный сварочный аппарат для органики, старый инженер начал по микрону сращивать разорванные целлюлозные цепочки. Он буквально заставлял довоенную ель „вспоминать" свою изначальную кристаллическую структуру, направляя атомы углерода из древесной пыли строго в пазы трещин.

Это была ювелирная, изматывающая биологическая плавка. Лопнувшие внутренние пружины гитары Фредди зафиксировал, выделив через поры пальцев микроскопические дозы сверхплотного костного коллагена — аналога советского оборонного спецклея, который полимеризовался под воздействием тепла его рук.

Через два часа непрерывного напряжения Фредди Савельевич тяжело выдохнул и отнял руки от инструмента. Его шатало от голода. Реактор сжег достаточно много калорий. Кожа на ладонях шелушилась, а во рту стоял стойкий привкус древесного угля и смолы. Он тут же потянулся к заначке под верстаком, достал килограмм свиного сала, буханку серого хлеба, оставленную Мэри, и принялся жадно, не жуя, поглощать пищу, восстанавливая углеродный и энергетический баланс. Желудок работал как доменная печь, мгновенно утилизируя жир в чистую энергию.

Когда баланс калорий пришел в норму, Фредди вытер рот ветошью и посмотрел на результат работы. На верстаке лежала гитара Kalamazoo тридцать шестого года. Трещины на деке почти исчезли. Места расколов можно было обнаружить только под микроскопом — они выглядели как естественные темные прожилки годовых колец. Дерево дышало первозданной, монолитной плотностью. Фредди аккуратно взял инструмент за гриф, настроил старые колки и слегка ударил пальцем по третьей струне. Звук, вырвавшийся из розетки гитары, заставил воздух в мастерской ощутимо завибрировать. Это был не просто чистый тон — низкие частоты ушли в такой утробный бархат, что "Тектроникс" на соседнем столе жалобно звякнул лампами. Звуковая волна держалась в воздухе добрых тридцать секунд, затухая медленно и неохотно, словно материал не хотел отпускать рожденную внутри него энергию.

Фредди: Работа выполнена качественно. Приемку прошел. Капиталисты со своими станками удавились бы от такой подгонки волокна.

Порядок есть порядок. Он открыл амбарную книгу и размашистым, твердым почерком занес в графу доходов: „Ремонт спец-инструмента (аномальная древесина) — 50 долл. Чистый прорыв по линии материаловедения".

* * *

Пятничный вечер на Нижнем Бродвее всегда напоминал Фредди Савельевичу канун годового отчета на крупной автобазе — тот же бессмысленный шум, суета и полное отсутствие производственной дисциплины. Из дверей многочисленных хонки-баров пахло пережаренным фритюром, дешевым пивом и лаком для волос. Толпы туристов в безвкусных ковбойских сапогах лениво мигрировали от одного неонового знака к другому, а из окон гремел разномастный кантри-рок.

Фредди сидел на крыльце своей артели, экономно потягивая из кружки чистую холодную воду. Его желудок, только что успешно переваривший фунт свиного сала после вчерашней клеточной плавки довоенной ели, работал в режиме энергосбережения.

Старик-музыкант, которого, как выяснилось из местных слухов, звали Слепой Блайнд Уилли, пришел ровно в назначенное время — в 19:00. Он молча протянул Фредди квитанцию, забрал фанерный кофр и, даже не открывая его, уважительно коснулся полей своей старой фетровой шляпы.

— Спасибо, парень. Если она звучит хотя бы в половину прежнего — ты спас мою душу.

И зашагал в сторону Tootsie’s Orchid Lounge — старейшего и самого авторитетного клуба на Бродвее.

Фредди Савельевич из чисто профессионального интереса решил проконтролировать результаты своей работы в условиях реальной эксплуатации. Он натянул рабочую перчатку, запер тяжелую дубовую дверь мастерской на замок и неторопливо пошел следом. Хозяйский контроль — основа любого ОТК.

Внутри Tootsie’s было душно и накурено. На крошечной деревянной сцене под ядовито-зелеными неоновыми трубками местная группа как раз заканчивала унылый, стандартный сет. Звукорежиссер за паршивым четырехканальным пультом откровенно дремал, тратя дорогое электричество.

Когда на сцену вышел старый Уилли и достал из фанерного гробика отреставрированный Kalamazoo, по залу прошел легкий смешок. Гитара выглядела старой, потертой, с темными прожилками на деке.

Дальнобойщик у стойки: Эй, дедуля! Сыграй нам что-нибудь побыстрее, а то мы тут уснем вместе с твоими дровами!

Уилли не ответил. Он поправил на шее металлический держатель для губной гармоники, положил сухие, узловатые пальцы на струны и сделал первый, плотный скользящий аккорд. В ту же секунду зал затих так, словно в помещении внезапно отключили вентиляцию. Звук, вырвавшийся из розетки Kalamazoo, не просто поплыл по залу — он ударил по барабанным перепонкам с плотностью хорошего гидравлического пресса. Дерево работало как идеальный резонатор, усиливая колебания струн без всяких электрических комбиков. Низкие частоты пошли в такой глубокий, бархатный инфразвук, что тяжелые стеклянные кружки с пивом на столах начали синхронно, ритмично подползать к краю. Бармен, собиравшийся налить виски, застыл с открытой бутылкой: жидкость внутри стакана пошла мелкой, правильной рябью, как при вибрации заводского дизеля. Уилли запел — хриплым голосом, характерным для дельты Миссисипи. И каждый удар его пальцев по деке отзывался в стенах клуба плотным, осязаемым толчком.

Фредди Савельевич стоял у самого выхода, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за физикой процесса. На его лице не было и тени поэтического восторга — исключительно инженерное удовлетворение.

Фредди (про себя): Амплитуда выдержана идеально. Зазоры между пружинами жесткости я рассчитал верно. Коллагеновый клей держит нагрузку без деформации волокна. Пятилетка качества в действии.

К третьему куплету на Бродвее началось то, что местные газеты позже назовут „акустическим феноменом". Люди, шедшие мимо клуба, начали останавливаться. Звук пробивал толстые кирпичные стены Tootsie’s насквозь, раскатываясь по асфальту плотной, ровной волной. Из соседних баров начали выходить ошеломленные музыканты. Боб со студии RCA, случайно оказавшийся неподалеку, прибежал с зажатой в зубах сигарой и протиснулся сквозь толпу, дикими глазами глядя на сцену.

Боб: Черт меня подери… Крюгер! Это же та самая разбитая развалина Блайнда Уилли? Какого дьявола она выдает такой частотный диапазон?! У нее же внутри нет звукоснимателей! Это чистая акустика! Откуда такой сустейн?!

Фредди: Откуда-откуда, из справочника по материаловедению за пятьдесят четвертый год, Боб. Дерево сушить надо уметь и волокно по ГОСТу укладывать, а не лепить горбатого из фанеры, как ваши нью-йоркские мастера. Там внутри правильная молекулярная структура.

Когда Уилли взял последний, тягучий, уходящий в бесконечный резонанс аккорд, Бродвей взорвался таким ревом и овациями, какого этот переулок не слышал с давних времен. Дальнобойщик у стойки плакал, размазывая слезы по небритым щекам, а бармен судорожно наливал Блайнду Уилли за счет заведения.

Крюгер не стал дожидаться финала этой мистической вакханалии. Он развернулся и спокойным, размеренным шагом пошел обратно к своей мастерской — спать ровно четыре часа по графику. На ходу он вытащил из кармана общую тетрадь и карандашом сделал пометку: „Пункт 3. Акустический полимер проявил себя с наилучшей стороны.