Партизан. Партизанская зона - Руслан Муха

Я твердо покачал головой:

— Об огнестрельном можешь даже не мечтать, не дорос ещё. Рогатку вон свою бери. Если уж в засаду попадёте — будешь немцев отвлекать.

Аким разочарованно вздохнул, но спорить не стал, только упрямо буркнул:

— Я тогда еще и пращу с собой возьму…

Я наблюдал, как они быстро собрались. Мартын, Шпак, еще двое крепких пацанов и сияющий, несмотря на отказ в оружии, Аким похватали пустые холщовые мешки под припасы, проверили снаряжение и уже через пару минут цепочкой скрылись за деревьями леса.

Я смотрел им вслед, и тревога всё равно не отпускала. Аким уже видел смерть, но всё ещё верил, что война хоть в чем-то похожа на приключение. Рано или поздно эта иллюзия разобьется о реальность. Я прошел не одну войну и повидал немало смертей, но сейчас всё воспринималось как-то иначе, куда острее. Одно дело — терять в бою взрослых, битых жизнью мужиков, с которыми делил окоп. И совсем другое — рисковать этими пацанами, к которым я незаметно для себя прикипел душой. Оставалось лишь надеяться, что беда сегодня обойдет их стороной. И что они вернутся. Все до единого.

Я проводил взглядом ушедших пацанов и обернулся к нашей новой проблеме. Двое вытащенных из деревни окруженцев вели себя по-разному, хотя явно оба как на иголках. Вместе они не держались да и вообще старательно избегали друг друга — явно не были знакомы раньше.

Тот, что постарше — кряжистый, широкоплечий мужик с густой пегой бородой и бросающимся в глаза багровым родимым пятном, расползшимся от левого уха до самого воротника, — сидел на толстом стволе поваленной сосны, отчужденно сгорбившись.

А вот второй — щуплый, вертлявый паренек лет двадцати пяти, на полголовы ниже бородатого, — пристроился там, где хлопотали беженки, кормившие свою ребятню. Он жалобно кривил рот, то и дело хватался за бок и подволакивал правую ногу, старательно изображая из себя тяжко контуженного или калеку. Сердобольная тетка в накинутом на голову платке как раз сочувственно охала и протягивала ему сухарь. Парень дрожащей рукой потянулся за ним, болезненно морщась при каждом вздохе.

Вдруг из соседних кустов, треща ветками, выскочил чей-то чумазый пацаненок, с ходу споткнувшись о корень. «Калека» вздрогнул, мгновенно забыв про хромоту, резко отпрыгнул в сторону с кошачьей ловкостью и твердо, с идеальным балансом оперся на «больную» ногу. Поняв, что это всего лишь ребенок, он воровато зыркнул по сторонам, тут же снова согнулся в три погибели и схватился за поясницу, страдальчески застонав.

Но мне этого мгновения хватило с лихвой. Фальшь сквозила в каждом его движении.

Надо было их колоть.

Я поудобнее перехватил костыль, нацепил на лицо добродушную улыбку и, припадая на раненую ногу, неспешно направился к ним. Рядом тут же неслышно пристроился Гром. Пес коротко глянул на меня, вильнул хвостом, но тут же весь подобрался, настороженно навострив уши.

— Ну что, орлы, обживаетесь? — приветливо начал я, подходя ближе. — Пойдемте-ка, мужики, отойдем в сторонку, потолкуем за жизнь.

Они переглянулись. Бородатый тяжело, с кряхтением поднялся, упираясь ладонями в колени. Молодой было подскочил как ужаленный, но тут же вспомнил про свою «увечность», картинно охнул, схватился за бок и, старательно приволакивая ногу, поплелся следом.

Мы отошли к ельнику. Я присел на пенек, пристроив костыль рядом. Гром уселся у моих ног, уставился на молодого парня немигающим взглядом.

— Для начала давайте знакомиться, — неторопливо произнес я, внимательно оглядывая обоих. — Я Степан Дронов, командир отряда «Неуловимые мстители». А вас как звать-величать?

Бородатый тяжело вздохнул, не поднимая глаз:

— Трофим я.

Молодой торопливо вставил, шмыгнув носом:

— А я Николай. Мы с ним не вместе, товарищ командир, не знакомы. Я у другой хозяйки хоронился…

— Ну, рассказывайте, бойцы, — кивнул я. — Какая часть? Как в окружение попали? И главное — как в Денисовке по подполам расселись?

Бородатый опустил голову так низко, что подбородок уперся в воротник не по росту короткого ватника. Большие, натруженные руки с въевшейся грязью и застарелыми шрамами безвольно повисли между колен.

— 154-я стрелковая… — голос его срывался, звучал с надрывом. — Под Жлобином нас смяли. Танками утюжили, командира убило в первый же день. Мы отходили лесами. Жрать нечего, патронов — по обойме на брата. Потом нарвались на засаду… разбежались кто куда. Я по болотам плутал, пока к Денисовке не вышел. Тетка Марфа пустила.

Он поднял на меня тяжелый, воспаленный взгляд.

— Стыдно, командир… Как собака в яме сидел, пока наши кровь проливали. Жить очень хотелось… Тошно мне. Думал руки на себя наложить, да греха побоялся.

Я молча кивнул, глядя на его ссутуленные плечи.

Молодой тем временем суетливо заерзал на месте, нервно дернул плечом и выпалил, срываясь на фальцет:

— А что мы могли сделать⁈ С голыми руками на пулеметы переть? Нас командование бросило! Связи нет, жратвы нет! Мы жизнь спасали, чтобы потом к своим пробиться! Я вот винтовку в болоте утопил, потому что сил не было тащить. Мы же не предатели, командир, мы просто… обстоятельства такие!

Гром вдруг обнажил клыки и утробно зарычал. Шерсть на его холке встала дыбом. Он подался вперед, ловя носом воздух вокруг дергающегося парня, от которого густо несло кислым потом.

Я прищурился, не отрывая тяжелого взгляда от бегающих глаз молодого:

— Обстоятельства, говоришь? Оружие бросил? Документы, поди, тоже сжег или закопал?

Николай побледнел. Его затрясло. Внезапно он резко подорвался с места, напрочь позабыв про свою «больную» ногу:

— Я это… пойду… до ветру надо. Прям скрутило, сил нет! — он сделал быстрый шаг в сторону кустов, глаза лихорадочно забегали, выискивая пути отхода.

— Стоять, — с холодным спокойствием велел я, намертво отрезая ему путь к отступлению. Всякое дружелюбие слетело вмиг. Гром тут же вскочил, оскалив клыки.

Николай оцепенел, его затравленный взгляд заметался с меня на пса. Я тяжело оперся на костыль, медленно поднялся и подошел к нему вплотную.

— Сел на место, — тихо, но так, что у того колени подогнулись, приказал я. — Ссы в штаны, если приперло. А в кусты пойдешь, когда я разговор закончу.

Он грузно осел обратно на траву, судорожно дернув кадыком и нервно облизнув пересохшие губы. Я понял всё. Попытка сорваться под глупым предлогом — верный признак паники. Может, не шпион, но шкура редкая. Такой при первом же выстреле или сам сбежит, или товарища бросит, или немцам за пайку сдаст всех с потрохами.

— Значит так, бойцы, — жестко сказал я, глядя на них обоих. — Сказки будете в особом