Глаза старой ведьмы, или Сибирское наследство - Ирина Мур

Улыбка вернулась.

В салоне оставалось слишком тихо. Вера некоторое время слушала ровный шум шин и двигателя, потом коснулась музыкального плеера. На экране появилось незнакомое ей имя исполнителя: Maddox Chain и список композиций. Девушка выбрала первую из очереди.

Музыка вошла в салон не столько громкостью, сколько настроением. В ней было что-то тяжелое, сумрачное и просторное: звук, которому требовалась не комната и не городская улица, а именно такая дорога, уходящая вдоль холодной реки между темными склонами. Вокал возник поверх него низкий, шероховатый, с заметной хрипотцой, исполнитель не столько тянул мелодию, сколько неторопливо проговаривал ее, иногда опуская голос еще ниже, отчего отдельные фразы звучали доверительно и одновременно угрожающе. Он отодвинул ровный шорох шин, заполнил пустоту между Верой и лобовым стеклом и придал скорости другое ощущение: Grand Cherokee не просто быстро шел по трассе, теперь у движения появился собственный мрачный ритм.

Вера прибавила громкость. На экране появилось название: The Devil Knows Your Name.

Она прочитала, вернула глаза на дорогу и усмехнулась: Мельников знал все ее имена.

На этом связь нужно считать исчерпанной. Вера слишком много лет зарабатывала на людях, способных выстроить пророчество из случайной фразы, чтобы самой начинать из-за названия песни играть в ту же игру.

Но саму музыку это не делало менее подходящей. Она не требовала вслушиваться и не отвлекала от трассы, наоборот, вытягивала дорогу вперед, соединяя длинные прямые и темные повороты в одно непрерывное движение. Хрипловатый голос держался где-то между музыкой и обычной человеческой речью, не выпрашивал внимания, но стоило его заметить — и он уже не отпускал.

Когда Енисей на несколько секунд снова открылся далеко внизу, холодная вода, сосны и серое небо уже воспринимались как часть того же общего ритма. Вера машинально нажала на газ и заметила это только тогда, когда деревья за стеклом пошли непривычно быстро.

The Devil Knows Your Name закончилась без ощущения настоящего конца. Последнее напряжение еще не успело уйти из салона, когда следующая композиция подхватила его и сделала жестче: Goddamn Angel in Chains.

Если первая песня растягивала трассу, то эта стянула ее. В звуке стало меньше пространства для спокойствия, больше внутреннего нажима: тот же шероховатый вокал теперь звучал еще резче. Голос перестал лениво растягивать фразы, в нем появился нажим, а хрипотца на более сильных местах становилась настолько грубой, словно исполнитель не рассказывал историю, а предъявлял ее кому-то невидимому. Он не позволял расслабиться между поворотами и незаметно подталкивал держать темп. Grand Cherokee шел все так же ровно, но Вере начало казаться, что машина следует музыке раньше нее самой.

Через несколько минут она посмотрела на приборы и сбросила. Спустя какое-то время пришлось сделать то же самое снова и снова.

— Мельников бы оценил и это, — негромко сказала Вера, но собственный голос почти потерялся в салоне.

На длинной дуге она вошла в поворот быстрее, чем позволила бы себе двадцать минут назад. Grand Cherokee остался на выбранной линии без неприятной раскачки. Вера дождалась выхода и нажала газ. Машина ускорилась, и музыка, жесткий хрипловатый голос, скорость и тяжелый кузов совпали настолько точно, что от прежнего страха осталось только знание о нем где-то далеко внутри.

Goddamn Angel in Chains еще несколько поворотов удерживала это состояние: собранное, немного злое, вызывающее. Затем напряжение начало отпускать, и следующая композиция вошла совсем иначе.

She Sings for His Sins.

Эта музыка уже не толкала вперед, а растекалась по пространству: спокойно и тяжело, оставляя между отдельными фразами достаточно воздуха, чтобы снова услышать шины и едва заметный шум машины. Вокал тоже изменился. Вместе с прежним одиночным мужским голосом здесь появился женский — более высокий, чистый и протяжный, но без мягкости. Низкий хрипловатый тембр оставался рядом, то уходя глубже в музыку, то отвечая ей отдельными фразами. На их контрасте песня звучала странно интимно: женский голос вытягивал мелодию наружу, а мужской всякий раз возвращал ее в темноту. От этого песня становилась темной, но без всякой агрессии, скорее усталой, чем злой.

Енисей приблизился к трассе, между деревьями все чаще появлялась широкая серая вода, и теперь пейзаж не мелькал под музыку, а существовал рядом с ней: холодная река, темные склоны, редкие строения, длинная дорога.

Впереди появилась машина, шедшая заметно медленнее. Вера догнала ее, дождалась прямого участка, спокойно обогнала и вернулась в свою полосу. Никакого внутреннего счета, никакого удивления от ускорения. Grand Cherokee перестал быть чужим тяжелым предметом, который она рискнула вынести из гаража Аграфены. Пока Вера держала руль, машина принадлежала движению ее рук послушно и полностью.

Название песни оставалось в углу экрана.

She Sings for His Sins: она поет за его грехи.

Мельникову, пожалуй, потребовался бы целый хор.

Вера рассмеялась, и это понравилось ей даже больше скорости. Спокойная темная музыка и два настолько разных голоса — женский, тянущий долгие фразы, и низкий мужской, возникающий рядом с ним, — не спорили с ее горьким смехом и не разрушали его, а оставляли внутри салона место и для него тоже. Способность мысленно издеваться над адвокатом пережила его звонок, слезы и решение ехать на кладбище. Значит, не все внутри успело превратиться в один сплошной страх.

Глава 69

За окном между соснами мелькнул указатель на Слизнево, но Вера быстро о нем забыла. Дорога продолжала идти вдоль Енисея, то прижимаясь к склонам, то ненадолго открывая вид на воду. She Sings for His Sins доигрывала, постепенно затухая в пространстве салона.

Смена композиции почувствовалась раньше, чем девушка посмотрела на экран: Her Ruined Angel Wings.

Новое звучание убрало из салона часть воздуха. Музыка стала сумрачной и тяжелой, даже на фоне предыдущих композиций. Низкий мужской голос шел глухо, с той же знакомой шероховатостью, но теперь в нем не было прежней уверенности. Он медленно тянул фразы, временами ломая их на полуслове, и на этом фоне женский вокал казался особенно далеким. Он был высокий, чуть охрипший, возникающий то рядом, то где-то за основной мелодией. Голоса не спорили друг с другом и не складывались в обычный дуэт: мужской оставался близким и плотным, а женский время от времени проступал сквозь него и уходил, оставляя после себя ощущение чего-то незавершенного.

Эта музыка не сопровождала дорогу. Она медленно проникала внутрь того пространства, которое Вера до сих пор удерживала между собой и Белым Яром.

Название осталось в углу экрана. Вера прочитала его машинально и