Фантастика 2026-158 - Максим Арх

искренне хочу, чтобы ты вылечился. Полностью и окончательно. К сожалению, жизнь наши пожелания не всегда принимает в расчет. Надо быть готовым ко всему. Поэтому, согласись, что мое условие совсем не лишнее. Кстати, Ройзмана проучить, оставить его с носом, тоже не помешает. Ты не находишь? И будет даже забавно.

– А если я выкарабкаюсь?

– Я буду только рад. Скажу тебе: с возвращением! Ну, а деньги-то ты мне по любому вернешь. Так ведь?

– Конечно...

Лев Евгеньевич призадумался. Все верно описал Гектор, все так и было. Мысль, что ему уже не выбраться, гнела его. В таком положении упустить сейчас контроль над «Старым Блокгаузом», это все равно, что подписать себе смертный приговор. Акт о ликвидации и самоликвидации. Загубят на корню дело его жизни, кто бы ни прибрал его к рукам. Оставить ресторан не на кого, доверить некому, а сын Борис еще слабоват. Сомнут его, сломают. Эх! И насчет Ройзмана тоже верно. После всего, оставить его с носом – дорогого стоит. Конечно, что там на самом деле Гектор задумал, понять невозможно, но ведь и выхода другого у него нет. И, главное, время вышло. А!.. Он залпом допил коньяк.

– Аминь! – сказал. – Аллилуйя! По рукам!

Когда в середине осени Евгений Перегожин неожиданно для всех выписался из больницы и вошел в зал ресторана «Старый Блокгауз», на него смотрели, как на приведение, как на пришельца с того света. С того самого, ну, вы поняли. Отчасти так и было: по всем показаниям, по прогнозам и предсказаниям, он уже должен был отбыть за ленточку безвозвратно. Он, кстати, и уходил, причем, неоднократно, правда, ненадолго. Окунувшись в воды небытия, он всякий раз выныривал обратно, как та бочка с избыточной плавучестью, будто некая сила, которую можно назвать жаждой жизни, не позволяла ему уйти и раз за разом толчком возвращала на поверхность. А потом вдруг он вовсе перестал погружаться. Открыл глаза, задышал глубоко и спокойно, и на щеках его появился румянец. И это было весьма странно, никто не понимал, как это стало возможно, благодаря чему он остался.

Собственно, все уже было сказано, обсуждено неоднократно, и суждения в основном свелись к одному, что всем Перегожина жалко, хороший был дядька, не слишком вредный, и мог бы пожить еще. В таком положении общество замерло в ожидании экстренных роковых новостей. А тут он вдруг заявляется, собственной персоной. И что теперь делать? Все те хорошие слова, которые были сказаны Перегожину-покойнику, передать ему лично? Ну, это как-то не принято, что ли. Короче, факт остается фактом, когда он вернулся, публика встретила и восприняла его весьма настороженно.

Чудо хорошо, когда происходит с тобой лично. А когда с кем-то другим – с этим надо тщательно разбираться. Не обман ли произошел, не мистификация ли и шарлатанство? Чудо чудом, но все должно быть по правилам и в рамках закона. Тем более – чудо.

В отличие от остальных, Лев Евгеньевич точно знал, кто удержал его на этом свете, кто не позволил уйти. Осталось понять, для чего это было сделано? Поразмышляв, он решил, что, видимо, слишком многим и многое задолжал он в этой жизни, и ему дали шанс долги свои отдать. А иначе, зачем? Есть время долги делать, а есть время их отдавать. Вот, для него как раз такое время наступило.

Гектор Александрович, надо сказать, особой радости от возвращения ресторатора тоже не испытывал, по вполне понятным меркантильным причинам. Он уже успел немного привыкнуть к мысли о себе, как о хозяине стильного ресторана. И вот, приходилось сдавать назад. Но он сумел усмотреть в факте возвращения Перегожина кое-что для себя важное и положительное, потому что смотрел на вещи несколько отлично от других обывателей. Под иным углом зрения рассматривал Кумбарский области взаимопроникновения ареалов жизни и смерти.

– Что это ты прищурился, Гектор Александрович? – спросил Лев Евгеньевич, присаживаясь за столик Кумбарского в верхнем зале «Старого Блокгауза». С тех пор, как Гектор облюбовал себе это местечко, оно буквально превратилось в его офис. – Али не рад моему возвращению? Можешь не отвечать, вижу, что не рад.

– Почему же? – возразил Гектор. – Очень даже рад за тебя, Лева, очень рад. Но и, как все, удивлен, не скрою.

– Да что там! Я и сам удивлен.

– И выглядишь ты, Перегожин, прекрасно. Если так, на чистоту, больше сороковника тебе теперь и не дашь.

– Ну, тебе видней. Зато ты что-то уставшим кажешься. Ты сам-то здоров?

– Все относительно, друг мой, все относительно, – сказал Кумбарский, улыбаясь какой-то дьявольской улыбкой. На самом деле он переживал период обострения своей неведомой болезни и муки испытывал страшные, только морфином и спасался. Но виду не подавал, не из таких он был, кто плачет на публике.

– Гектор Александрович, я надеюсь, у нас с тобой проблем не будет? – вкрадчиво осведомился Лев Евгеньевич.

– Никаких проблем, – подтвердил Кумбарский. – Все, как договаривались.

– Деньги я тебе верну, все до последнего нолика, можешь не сомневаться.

– Конечно, не сомневаюсь. Но у меня есть одно сопутствующее условие.

– Как, опять условие? Интересно, что на этот раз?

– Или предложение, можно так назвать.

– Предложение рассматривается, условие выполняется. Ну-ну...

– Тут все вокруг говорят о чуде. Что твое выздоровление – чудо. Я склонен этому верить.

– Ну, Гектор, не знаю, что и сказать...

– Да, Лева, я скорей склонен верить в чудо – по личным причинам.

– Можно узнать, каким?

– Я и сам в нем остро нуждаюсь. В чуде. Мне позарез нужно чудо, вроде того, что произошло с тобой.

– Ты болен? – Перегожин покачал головой, при этом на губах его появилась какая-то мученическая улыбка. – Странно, что мы, два доходяги, встретились с тобой в такое время. Ты не находишь?

– Или не странно. Или это такая предопределенность, и мы встретились, чтобы помочь друг другу. Сначала я тебе, теперь твоя очередь настала помочь мне...

– Но чем я-то могу тебе помочь? Не понимаю... Денег, сам знаешь, у меня нет. Все в деле, так что...

– Можешь. И дело не в деньгах. В отличие от других, я уверен, что у твоего чуда есть имя, фамилия и прочие паспортные данные. Я хочу, мне нужно их знать. Я должен с ним, с твоим целителем, с тем, кто тебя вытащил с того света, встретиться.

Перегожин развел руками.

– Ну,