Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Погоди, не говори пустых слов! – остановил его Кумбарский. – Отказать ты всегда успеешь. Но ты ведь еще даже не выслушал моего предложения!

– Ладно, делай твое предложение! Хотя, все равно бессмысленно, потому что я не уполномочен. Понимаешь? Мне просто повезло, неожиданно, хочешь – верь, хочешь – нет....

– Послушай, послушай... За одну лишь встречу с целителем, я прощу тебе весь твой долг. Вне зависимости от результатов лечения. Только за встречу и консультацию.

– Что, так все плохо?

– Лучше смерть! Она ласковей. Скривившись, будто скушав противное, Гектор пальцем сдвинул перчатку на левой руке. Высветившийся участок кожи по цвету от перчатки никак не отличался, так что Перегожин не сразу понял, что тот ему показывает. А когда осознал это, очень удивился.

– Ты что, весь такой? – спросил.

Гектор коротко кивнул, соглашаясь.

– Так как? – повторил он. – Мое предложение?

– Заманчиво, конечно, – Перегожин покачал головой, повторил: – Заманчиво.

– Ничего личного, только бизнес. Но все же войди в мое положение.

– Да, да...

Лев Евгеньевич надолго задумался. Ему показалось, что мир, в котором он жил до сих пор, сама ткань его вдруг стала распадаться на фрагменты, шипящие и сыплющие искрами, как осветительные ракеты на излете, к каждому из которых привязан длинный и лохматый шнур. Кто этими фрагментами общей картины управлял, пока узнать не удавалось, но что кто-то за веревки дергал, было очевидно. Собственно, все, как всегда: кукловоды прячутся в тени и оттуда осуществляют свои манипуляции. Понятно, что все и дальше будет рассыпаться и меняться, и тогда возникал вопрос, что в такой ситуации делать ему? Как соблюсти свой интерес?

Хорошо бы для начала понять, в чем его непосредственный и главный интерес состоит, подумал он. Возможно, что вовсе даже не в сфере материальной. То есть, почувствовал он в этот миг задумчивости, возникло у него такое ощущение, что перешагнул он свой прежний, обычный уровень, и прежние ориентиры успеха перестали быть для него притягательными. Во всяком случае, настолько, чтобы ради них забывать обо всем на свете. Но здесь надо было еще разбираться и разбираться.

Надо отметить, что в деле схватывания на лету предвестников и знаков каких-то грядущих перемен, не было Перегожину равных. Можно сказать, что обладал он в этом плане повышенной, почти гениальной чувствительностью. Потому и удалось ему забраться по общественной лестнице достаточно высоко, и он смог удержаться на достигнутых высотах дольше других, с кем начинал в одно время. А, где те, другие? Нет их, слопали с потрохами. А он все еще здесь. Его так просто не сожрешь – подавишься. Но, опять же, не в этом дело.

– В общем, так, Гектор, – сказал он после раздумий, по итогу их. – Не жди от меня, что я назову тебе имя, – не назову. Но я узнаю, можно ли, захотят ли заниматься тобой и твоей проблемой. Это не от меня зависит. Я, поверь, действительно ничего не знаю, но, по возможности, выскажусь в твою пользу, поспособствую. Не ради твоих денег, а потому, что ты помог мне, когда я в помощи нуждался. Для меня это дорогого стоит. И я считаю, что тоже должен помочь тебе. Но у меня тоже есть одно предварительное условие.

– Конечно, согласен на любое. Говори.

– Условие, оно же предупреждение. Если хоть волосок упадет с головы целителя...

– Об этом ты мог бы не говорить.

– А я скажу. Не дай Бог, Гектор, не дай Бог!

– Имя назови.

– Нет.

И все-таки, иногда нет, это да, хоть и со знаком минус.

Глава 16. Детская латынь Гектора

Мир распадался на части, фрагментировался, осыпался, точно лишенная скрепляющей основы мозаика. Это вдруг стало очевидно не одному лишь Льву Перегожину. Надо сказать, что все, вовлеченные в рассказываемую нами историю лица, в той или иной степени ощутили на себе довольно странный процесс трансформации, и свою вовлеченность в этот процесс. Будто была жизнь одна, а потом вдруг стала совсем другая. И все вроде то же самое, но не то. Сразу и не сообразишь, что стало другим. И лишь прислушавшись к самому сокровенному в себе, поймешь: изменилось само ощущение жизни и ожидания от нее. С этого, собственно, всегда все сдвиги и трансформации начинаются – с часто неосознанного желания, что хорошо бы, и что уже пора.

Когда это началось? В какой момент? Вряд ли кто и заметил. Но нам кажется допустимым предположить, что подтолкнуло и ускорило события неожиданное исцеление господина Перегожина. Все были готовы к его уходу, и многие рассчитывали на такой исход драмы, но Тамара, проникшись болью и бедой старого ресторатора, вложила в импульс его исцеления и преображения столько своей чистой волшебной силы, что застывший в невнятном равновесии мир сдвинулся с места, и больше не мог оставаться прежним.

Посыпался склеенный слюной карточный домик. И тут же на его месте стал возводиться другой. История, застрявшая в тупике и измотавшая всех своей очевидной неразрешимостью, вдруг получила неожиданное развитие.

Проявились не только скрытые доселе и потому невидимые фрагменты единой картины, и выступили вперед новые действующие лица, но и ситуации сложились совершенно иные, в которые свежие акторы тут же угодили, и комбинации стали складываться совсем уж замысловатые. Повлиять на события и их участников, равно угрозами и посулами, как кому-то хотелось, было невозможно, но только прямым и непосредственным в перипетиях участием. К неожиданным сотрясениям действительности все в равной степени оказались не готовы. Что не удивительно.

Больше всего возникшая ситуация напоминала момент, когда, вследствие чрезмерных внутренних напряжений, или от совпадения и воздействия внешних факторов взорвалось огромное зеркало, по отражению в котором все знали и изучали привычную картину мира, на которую все и привыкли полагаться. И вот рушится, проседает стена осколков, в каждом из которых уже видится что-то свое, отдельное – кусочек бывшего целого, заживший собственной жизнью. Очевидно, что со временем, ударившись оземь, как и положено в сказке, осколки сольются, соберутся в новую картину, новую мозаику, искажения выправятся, утраты восполнятся, но вот что это будет за картина, заранее можно только предполагать, а угадать никто не может. Пока что ясно одно: как прежде уже не будет. И в этот хлипкий переходной период