Блистательные - Стивен Бакстер

разработать новую стратегию. Это было предсказано еще при жизни первых автархов. Не было возможности распространять гены путем увеличения популяции, но если бы отдельные особи могли стать фактически бессмертными, гены могли бы выжить благодаря им.

Андрес сказала: — Но простого долголетия было недостаточно. Даже самые долгоживущие рано или поздно умрут в результате какого-нибудь несчастного случая. Сами гены могут быть повреждены, например, из-за радиационного облучения. Копирование безопаснее! Для своего собственного сохранения гены должны обеспечить рождение нескольких детей, а также выживание некоторых, самых умных и сильных.

— Но, видишь ли, жизненное пространство здесь ограничено. Родители вынуждены бороться за пространство со своими собственными детьми. Они не заботятся о детях. Они используют их как работников, а при избытке — как ресурс для людоедства… Но всегда есть один или двое детей, которые борются за то, чтобы пробиться во взрослую жизнь, и этого достаточно, чтобы сохранить численность стада. В некотором смысле давление со стороны взрослых — это механизм, гарантирующий, что выживут только самые умные и сильные из детей. Это смешанная стратегия.

— С точки зрения генов, это механизм резервирования, — сказал Русел. — Так сказал бы инженер. Дети — это просто защита от сбоев.

— Именно так, — подтвердила Андрес.

Это была биология, эволюция: судьба "Мэйфлауэра" свелась к этому.

Русел размышлял о судьбе своих подопечных и изучал, как время всегда формировало историю человечества. И он решил, что все дело в масштабах времени.

Осознанная цель корабля поддерживала внимание экипажа в течение столетия или около того, пока первые два поколения и непосредственная память о Порт-Соле не канули в прошлое.

Тысячелетия, однако, были временными рамками исторических эпох на Земле, на протяжении которых возвышались и рушились империи. Его исследования показали, что для достижения цели в такие периоды требуется задействовать более глубокие слои человеческой психики: скажем, идею Рима или преданность Христу. Если первое столетие путешествия было ареной для осознанного полета, то со временем бессознательное взяло верх. Русел сам видел, как временные прониклись идеей корабля и его миссией, воплощенной в его собственном виртуале. Даже восстание Хилина было выражением этого культа идей. Называйте это мистицизмом: как бы то ни было, это действовало на протяжении тысячелетий.

Андрес и другие фараоны были способны предвидеть и планировать все это. Но большего даже они не могли себе представить; Русел плавал по неизведанным водам.

И по мере того, как время складывалось в десятки тысячелетий, он преодолел промежуток времени, сравнимый с расцветом и падением не только империй, но и целых видов. Непрерывность такого рода, которая заставляла временных обихаживать стены в течение таких периодов, могла возникнуть только благодаря даже не глубинным слоям сознания, а гораздо более фундаментальным биологическим факторам, таким как половой отбор: временные занимались уборкой ради секса, а не по какой-либо причине, связанной с целями корабля, они больше не могли воспринимать такие абстракции. А тем временем естественный отбор сформировал обитавшие в его колыбели популяции, состоящие как из временных жителей, так и из автархов.

Иногда он испытывал тошноту, возможно, даже чувство вины из-за искаженной судьбы, которой подвергалось поколение за поколением, и все это ради давно умершего фараона и его эгоистичной, высокомерной мечты. Но отдельные мимолетные моменты вскоре исчезали, их крошечные проблески радости или боли вскоре растворялись в темноте. Сама их краткость успокаивала.

Конечно, если биология заменила даже самые глубокие слои разума в качестве определяющего элемента в судьбе миссии, то роль самого Русела стала еще более важной, как единственного сохранившегося элемента целостности, а точнее, сознания.

Как бы то ни было, пути назад не было ни для кого из них.

Андрес все еще наблюдала за автархами. — Знаешь, бессмертие, победа над смертью — одна из древнейших грез человечества, но бессмертие не делает тебя богом. У тебя есть бессмертие, Русел, но, если не считать твоего костыля — корабля, — у тебя нет власти. И у них — у животных — есть бессмертие, но больше ничего.

— Это чудовищно.

— Конечно! Разве жизнь не вечна? Но генам все равно. И в бессмысленных прыжках автархов ты можешь увидеть высшую логику бессмертия: ведь бессмертные, чтобы выжить, в конце концов должны съесть своих собственных детей.

Но все на этом корабле были детьми этой чудовищной матери, — подумал Русел, — чьи извращенные желания в первую очередь подтолкнули их к этой миссии. — Это что, своего рода признание, фараон?

Андрес не ответила. Возможно, она и не смогла бы. В конце концов, это была не Андрес, а виртуал, созданный программой комфорт для угасающего сознания Русела, на пределе его возможностей. И любая вина, которую он видел в ней, могла быть только отражением его самого.

Усилием воли он отстранил ее.

Один из взрослых самцов сел, почесал грудь и направился к центру кормушки. Детеныши разбежались при его приближении. Самец разбросал остатки пищи основного цвета и подобрал что-то маленькое и белое. Русел увидел, что это был череп, череп ребенка. Взрослый раздавил его, разбросал осколки и побрел прочь, бесцельный, бессмертный, лишенный разума.

Русел удалился и заделал прогрызенную переборку. После этого он установил новый барьер, охватывающий корабль параллельно переборке, и устроил между ними тонкую щель в межгалактический вакуум, чтобы ничто не могло проникнуть через этот барьер. И он никогда больше не задумывался о том, что находится по ту сторону.

X

Через двадцать пять тысяч лет после конца мира Русел услышал, что его нужно спасти.

— Русел. Русел…

Русел хотел, чтобы голоса прекратились. Сейчас ему не нужны были голоса — ни Дилука, ни даже Андрес.

У него не было ни тела, ни живота, ни сердца; он вообще не нуждался в людях. Его воспоминания были рассеяны в пустоте, как слабые пятна, которые были отдаленными галактиками вокруг корабля. И, подобно кораблю, который он направлял в будущее, неуклонно, бесцельно, его жизнь была лишена смысла. Меньше всего ему хотелось слышать голоса.

Но они не исчезали. С большой неохотой он заставил свое рассеянное внимание собраться.

Голоса доносились из деревни-коридора Дилука. Смутно он видел