Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

– А большее тебя волновать и не должно, мой друг.

Молодой человек так и не поведал друзьям о причине своих волнений. Лишь вскользь он упомянул, что письмо то было от отца и что он якобы не слишком доволен его службой в полку. Корнет, казалось, смирился с ролью разочаровавшего сына и сколько бы ни пытался весь оставшийся вечер глядеть на всех с улыбкой, серая грусть в его глазах была по-прежнему заметна.

* * *

Костёр весь прогорел. От диких плясок пламенных лент осталось только тепло. Знойный ветерок касался обожжённых солнцем щёк. От духоты не спасала даже лёгкая свежесть, исходившая от мрачного леса, что раскинулся неподалеку. Все постепенно расходились по своим спальным местам, и в конечном счёте вокруг кострища остались лишь лейб-гвардейцы. Один разговор сменялся другим так ладно и так просто, что не хотелось уходить, не хотелось отпускать этот летний день. Хотелось задержаться. Задержаться в нём ещё хоть немного.

Было тихо. Лишь неугомонные цикады звонко трещали в приглаженной росой зелёной траве.

– Лесов. – Сергей медленно переворачивал шипящие угольки длинной палкой и точно заворожённый не отрывал от них глаз. – Давно нам не доводилось слушать твоих стихов… Написал ли что-нибудь новое?

Лесов задумался, свёл брови на переносице в попытках вспомнить последние написанные строчки, которые бы ему самому нравились.

– Есть одно. Да только оно непременно омрачит этот светлый вечер. Чего бы я очень и очень не хотел.

– Давай же. Уже и так давно расходиться пора. Когда ещё удастся поспать не в седле на ходу.

Сергей всё ещё ворошил угли. Лесов выпрямился и низким, слегка хриплым от боли голосом начал:

Над синим морем, на скале

Стоит седой старик.

Лишь волны видит впереди

И слышит чаек крик.

Он здесь стоял уже давно,

Недели шли, года.

Застыло время для него,

Похоже, навсегда.

А редкий путник среди дня

Воды ему даст лишь

И тихо спросит, уходя:

«Зачем ты тут стоишь?

И улыбнётся вслед старик,

Загадочно молча,

К обрыву повернёт свой лик

И побредёт туда.

Он думает лишь об одном:

Зачем нам жизнь дана?

О том, когда же мы уснём

И кто взойдёт тогда.

А волны принимались выть,

Узнав его слова.

Зачем же в мире этом быть,

Где вся любовь мертва?

Стоял ещё седой старик

Недолго, глядя в пол.

Послушал бури дальней крик

И лишь тогда пошёл.

А ворон, мимо пролетя,

Успел слегка каркнуть,

Его глазами проведя

В единственный вниз путь[228].

Его голос смолк, как смолкает в конце последнего акта оркестр.

Ни звука. Никто не аплодировал. Да и если бы в эту минуту кто-то решился на этот жест, то он показался бы круглым дураком, не чувствующим, не смыслящим ничего ни в жизни, ни в поэзии. Лесов был крайне рад, что его стихи встретило молчание. Осознанное, глубокое, ранящее. Молодой человек оказался прав, его строки действительно смыли с физиономий друзей все признаки того, что вечер был богат на тёплое душевное общение и приятные воспоминания.

– А знаешь, любезный друг, – начал Корницкий сдавленным подступающими слезами голосом. – Пожалуй, эти строки станут моими любимыми.

– Замечательные стихи!

– Только весьма печальные. Для твоего героя смерть была не так страшна, как жизнь, в которой он не был счастлив.

– Это не значит, что так должны жить все, Филя, – отвечал Лесов с улыбкой, напоминающей ту, которую пускают в ход, чтобы выразить сопереживание. – В конце концов, у каждого из нас свои страхи.

– Признайся, – воскликнул Исай, заёрзав на месте. Константин оглядел его внимательным взором, скривился и приготовился слушать очередную братскую дурость. – Ты боялся, когда впервые читал кому-то свои стихи? – Вопрос показался слишком наивным, но по горящим глазам юноши было видно, что он искренне желает получить на него ответ.

– В юности меня часто высмеивали за мои неидеальные, временами странные экспромты. Я таил обиду. Запоминал обидчиков и сочинял новые стихи, но уже о тех людях, которые вздумали возвыситься за мой счёт. Я дерзко высмеивал все их пороки, начиная от внешних несовершенств, заканчивая их беспросветной глупостью. Когда я вошёл в более взрослые лета, то в один день, – Никита потёр кончиками пальцев висок, вспоминая, – как сейчас помню, я сидел точно так же у костра, когда меня вдруг поразила простая истина: мои стихи не становятся вмиг плохими только от того, что их ругают. Ругают чаще всего от непонимания. Человек тянется к тому, что знает, к тому, что близко его душе. Он не способен понять прекрасного, если никогда не видел чуда в утренней заре, не способен понять чьей-то утраты, если сам не терял того, кто был дороже всех на свете. Я перестал сердиться на людей, которые не понимают моих стихов, ведь это только потому, что им просто не довелось пережить то, что пережил я. Мне их жаль, и одновременно с этим я им завидую.

– Как крестьянин никогда не поймёт тягостные печали молодого поэта, так и самый добрый барин не поймёт ежедневные трудности обыкновенного мужика, – добавил Исай, с особой важностью наморщив лоб. Это выглядело забавно, но всё-таки юноша верно понял ход мыслей Никиты.

Лесов кивнул ему в ответ.

– Ну хоть чего-то ведь ты всё-таки боишься, дорогой Никита Михайлович? – спросил Фёдор угрюмо, точно безлунный всеобъемлющий мрак ночи отпечатался на его лице.

Клэр подняла глаза на Фелицина. Тот сидел ни жив ни мёртв. Потерянный, белый, своими расспросам и словно пытался оправдать собственные страхи, его терзающие.

– Есть одно.

– Смерти? – с идиотским энтузиазмом попытался угадать Исай, и приятное впечатление, что он произвёл минутой раньше, тут же сошло на нет.

– Смерти я не боюсь. Да и глупо её бояться. Мы с самого рождения знаем, что наша жизнь конечна, да и слава богу! Из моих уст это прозвучит странно, господа. Однако… я боюсь одиночества на закате своей жизни. Боюсь, что уйду из этого мира один и ни одна душа по мне не заплачет. – Голос дрогнул. Лесов сглотнул, воспользовавшись молчанием товарищей, чтобы перевести дух. – Что может быть ужаснее…

– Я боюсь не оставить после себя никакой памяти, – вдруг подхватил его Фёдор и поднял на друзей большие глаза, которые слезились то ли от дыма, то ли от нахлынувших чувств. – Боюсь, что род мой прервётся на мне