Самурай и ивы - Майкл Бишоп

квази-гостинице. Были и те, кто изучал их. Директор рассказал мне, что преждевременное явное старение моей матери, возможно, есть реакция на изменения в её повседневной жизни, с которыми она не в состоянии справиться.

“Знаете”, — сказала он, — “ваша мать родилась в Хиросиме. Она приехала в нашу страну с вашим отцом ещё в прошлом веке. Он видела, как Атланту накрывали Куполом — в течение десяти лет над её головой, расчерчивая небо, висела стальная сеть. Соединённые Штаты превратились в Мировую Городскую Федерацию ещё до того, как она получила гражданство. Так что первые выборы для неё проходили уже под новым Городским Уставом. Вы родились после того, как ваши мать и отец получили право голосовать. Ей тогда было тридцать семь лет, и она почти не почувствовала улучшения своих прав, мистер Фаулер. Двадцать лет она посвятила тому, чтобы вырастить вас, а к этому времени Городское Ядро полностью обрезало все контакты с их родиной, не говоря уже о связях с представителями других народов. В результате ваш отец превратился в алкоголика. А потом он, кто был единственным соотечественником вашей матери, кого она знала и с кем могла поговорить о своей родине, был настолько жесток, что бросил её. Ощущение времени для вашей матери, мистер Фаулер опрокинулось, эмоциональная и культурная привязанность к жизни покинули её. Психологический метаболизм её сущности ускорился, чтобы идти в одной поступи с теми изменениями в окружающем мире, которые она видела. Она стала стремительно стареть, потому что чувствовала, что должна стареть, что хронометрически не может не стареть” Психологически она не старше и не моложе любой нормальной женщины в шестьдесят пять лет. У нас здесь и некоторые другие жертвы того же недуга, кому-то нет и пятидесяти лет. Корни этого синдрома, фактически, старше нашего века. Намного старше. Оставляйте свою мать у нас, мистер Фаулер, и мы попытаемся помочь ей. Это всё, что я могу вам обещать.

Я повторил: “Все эмоциональные привязанности покинули её. Но у неё же есть сын, как вы знаете.”

“Да”, — ответил он (его звали Лиланд Таннер, кажется), — “как вы говорили мне, вы корили себя за то, что не были для неё вашим отцом. Или даже улучшённой его версией: сохранив все его достоинства и не имея ни одной из его слабостей. Ваше собственное понимание вины глубоко простирается в это представление, и вы как бы вините себя за то, что были единственным и поздним ребёнком, вследствие чего вы ни на что не могли влиять. И вы хорошо поступили, что пришли к нам искать помощи.”

— Ты же сейчас не чувствуешь за собой вины, правда? — спросила Джорджия.

— Я так не думаю. Даже если я и чувствую её, то не признаю. Самая большая моя вина впереди.

— Я отдал (продал) свою мать в Гериатрический хостел. Как я говорил, они использовали постояльцев для научных исследований, и предложили мне значительную сумму, чтобы я разрешил проводить такие исследования над моей матерью. Я дал разрешение. Они пообещали мне, что она, как и все остальные, будет получать всеобъемлющую заботу и всесторонне лечение, и не будет подопытным кроликом. И я думаю, директор сказал мне правду. В течение первого года я посещал Гериатрический хостел каждую неделю, а то и по два раза в неделю. В среду вечером и в воскресенье. Они работали над тем, чтобы изменить мамино понимание возраста, вернуть её в нормальное ощущение шестидесятилетней женщины, замедлить её старение до так называемого нормального порога. Хотя директор и не верил в действенность биохимического подхода, и мне казалось, что это хорошо. Никаких неапробированных депрессантов или галлюциногенов. Вместе этого они поместили мою мать в строго контролируемую обстановку, в комнату, где все процессы происходили медленно, но в точно предписанное время. Они поощряли введение в её жизнь японских мотивов — в декорацию её комнаты, в отбор материалов для её чтения. Каждый раз, как я приходил, я приносил с собой какой-нибудь бонсай. Если он оставался на несколько дней, сиделка выносила его на балкон за окном её комнаты, которое директор приказал закрывать шторой — её по-прежнему окружали только декорации. Было фальшивое окно, расположенное напротив занавешенного — головизор — по которому показывали голограммы японских садов в Сан-Франциско, и моя мать могла видеть, как по ним постоянно гуляли разные люди. Также она могла на коляске подъезжать к этому “окну” и опускать или поднимать штору на нём. Более того, они разрешили другим постояльцам хостела навещать её и рассказывать новости о жизни нашего Города и других Городских Ядер, но только они проверяли и ограничивали эти новости.

Первый месяц прошёл, но прогресса не было. Мало что принёс и второй, а на третий она стала делать попытки прогуляться, используя алюминиевую подвижную раму, которая стояла в её комнате с самого начала. Но это длилось совсем недолго. Директор по туннелю отправился в Ядро Вашингтона на конференцию. Пока его не было, кто-то предложил небольшую корректировку, перемешав пациентов. Мы думаем, что этот неудачный ход и привёл к ухудшению. Вначале ничего не случилось. Фактически мою мать перевели в комнату, почти такую же, как и раньше — с фальшивым окном, по которому показывали голограммы ботанических садов Сан-Франциско. И в остальном компоновка почти не отличалась от предыдущей комнаты. Но, хотя корректировка была произведена во время сна матери, она всё равно подействовала. Как сказал позднее директор, она оказала ключевое влияние, поскольку, если бы мать видела, как её перемещают, у неё не сформировалось бы такое сильное ощущение дезориентации.

— Случайное недомыслие, Басенджи. Программа не казалась плохой, и директор говорил разумно.

— Да, они не продумали. Но не это главное. Мои слова — а не обвинение. Можно я закончу.

— Продолжай. Только давай накроемся простынёй.

Кондиционирование воздуха шло непрерывно — был слышен еле уловимый гул работающего кондиционера. Они накрылись льняной простыней.

— Так что моей матери стало хуже. Когда я пришёл её навестить, мы сидели напротив друг друга и рассматривали один одного. У неё были язвы на ногах и руках от долгого лежания на кровати. Она расчёсывала свои язвы, и кожа становилась ещё хуже. Обслуживающий персонал оставлял язвы открытыми, чтобы они быстрее заживали. Я словно в наваждении рассматривал эти раны, будто пытался увидеть сквозь них кость голени или локтевой