Самурай и ивы - Майкл Бишоп

— Фу на тебя, — она отодвинулась от него с упрёком.

— Возвращайся обратно, — сказал он, и она опять придвинулась. — Я бы не признался и себе самому в том ужасе, который испытал тогда, да и сейчас не признаюсь в этом полностью. В следующий раз, когда я пришёл навещать её, мне пришлось представляться — я должен был рассказывать Кузуко Хадака Фаулер, своей матери, кем я для неё был. Это надо было сделать из-за её зрения, рассказал мне директор, а не из-за её памяти. Но после этого она спросила о моём отце, который по её мнению жил тогда со мной в Башенном Комплексе. А потом заговорила по-японски, а я не знал этого языка. Вновь перейдя на английский, она стала вспоминать, как тяжело было выжить во время взрыва атомной бомбы 6 августа 1945 года, хотя в то время ещё не родились даже её собственные родители. После того, как её здоровье вновь стало ухудшаться, это было ключом ко всему, что она говорила тогда. Она как-то стала мне рассказывать о фотографических образах людей, оставшихся на зданиях в Хиросиме, которые сгорели в пламени атомного взрыва. Может, она их и видела, когда была маленькой девочкой трёх-четырёх лет, я не знаю. Один или два таких образа ещё могли сохраниться к тому времени.

К концу первого года нахождения в хостеле она перестала рассказывать о чём-либо и просто сидела в своей коляске и кивала, либо спрашивала меня каждые десять минут, чаще всего, сколько сейчас времени. А это мне запрещено было ей говорить Я встречался с ней часто, но, в конце концов, резко сократил наши встречи. Посещения моей матери стали сказываться и на мне: у меня возникла депрессия.

Я не видел её недели три — какие-то повседневные дела отвлекли меня. И вот в среду вечером на лифте я подъехал с уровня улицы на уровень, на котором располагалась её палата в Гериатрическом хостеле. Когда я вошёл в холл, то я услышал, как пожилая женщина непрерывно говорила: “Пожалуйста, помогите мне”. Я увидел в конце коридора свою мать в коляске, и рядом с ней ничего ужасного не происходило. Она выглядела хорошо. Но она непрерывно просила кого-то подойти и помочь ей. Служители мыли пол в комнатах и коридоре, вокруг моей матери ходили другие пациенты, но все они были глухи к её просьбам “Пожалуйста” — возможно, они и в самом деле были глухими. Я поспешил к ней мимо других стариков на инвалидных колясках, и, когда она услышала, что я к ней подхожу, и поняла, что я не старик и не тот, кто за ней обычно ухаживает, она перестала просить о помощи, подняла прямо голову и стала кланяться и улыбаться.

“Здравствуйте”, — сказала она, — “здравствуйте”.

“Мама”, — сказал я, — “я твой сын, Саймон“.

“Здравствуйте”, — продолжала она говорить, — “здравствуйте”. И тут медленно ко мне пришло понимание. Её улыбка, это ужасное кивание головой. Я ждал, это было единственное, что я мог делать. “Здравствуйте, здравствуйте”.

Затем я увидел, что халат, в который она была одета — отвратительный халат, который я до этого никогда не видел, — был подобен кимоно, на левой груди было изображение горы Фудзиямы, а на правой было вышито её название. Низ халата был весь мокрый, под инвалидной коляской, в которой сидела моя мать, собралась целая лужица мочи, которая капала с подставки, на которой стояли её ноги. “Здравствуйте”, — говорила она. Моя мать не хотела позволить незнакомцу, пусть он и назвался её сыном, помочь ей с чем-то личным, таким, как мочевой пузырь, который она уже не могла контролировать.

“Учтивость, достоинство, самостоятельность”.

“Я твой сын”, — сказал я, — “мама, позволь мне…”

“Здравствуйте”.

“Кто-нибудь, помогите этой женщине”, — закричал я, — “помогите ей”. Пять изнуренных временем лиц повернулось в мою сторону. Одна сиделка вышла из комнаты. Я ушёл от моей мамы. Выйдя в коридор и ожидая в холле лифт, я услышал, как моя мама сказала: “Помогите мне”. Я думаю, сиделка позаботилась о ней, но я не видел этого. Я ушёл из Гериатрического хостела и два года туда не приходил, пока они не сообщили мне, что моя мать умерла.

Под грудой белья Саймон Фаулер и Джорджия Кауторн лежали друг возле друга. Он размышлял: “Небеса — это душа, Земля — это совесть. Значит, я спас их …”

16. Самурай и ивы

Была суббота свадьбы. Часы на кухне показывали 1 час 20 минут. Она поцеловала его.

— Давай, подымайся в часовню орто-урбанизма. Ты слышишь? Мы оба опаздываем. Тай убьёт меня.

— Тогда ты иди.

— А ты пойдёшь, Басенджи? Тебе лучше пойти.

Он улыбался. Улыбался как маленькая собачка.

— Через какое-то время, — сказал он.

— Не через, а вовремя, — сказала она, — ты должен быть вовремя.

И точка. Она вышла в коридор. Насыщенно бордовые накидки на её плечах колыхались в такт её шагов. И не надо никаких роликов, подумал он.

Саймон Хадака Фаулер вернулся к своему спальному месту и достал из ящика шкафа свой блокнот. Он оторвал два чистых листика с его конца. Затем, подвинув металлическое мусорное ведро к своему стулу, он бросил блокнот в ведро и поджёг его зажигалкой. После этого ногой Басенджи отодвинул ведро от себя.

Проделав всё это, он начал писать на одном из двух листков, избежавших с его помощью сжигания в ведре.

“Тай, Квикег, я оставляю магазин Кудзу вам. Здесь найдёте имя человека, который может предложить вам хорошую цену за него, если вы надумаете его продавать”. Он написал имя и указал уровень, на котором проживал этот человек. “Бонсаи на площадке патио моего магазина, я надеюсь, вы сохраните, особенно ивы. Под