Я - Красный сын - Николай Миронов

По залу прошел ошеломленный, испуганный шепоток. Маленков побледнел, взглянув на Жукова, но маршал Советского Союза стоял у стены со сложенными на груди руками, и его жесткое лицо выражало абсолютное, непреклонное спокойствие.

— Однако, — Берия сделал паузу, и его взгляд сквозь линзы пенсне вонзился точно в бледное лицо Хрущёва, — благодаря гению советской науки и личному мужеству Генерального конструктора Литерной Лаборатории №1 Ивана Петровича Петрова, американская провокация была полностью нейтрализована в верхних слоях атмосферы.

Берия опирался ладонями об трибуну: — Троичный вычислительный комплекс «РАДАН-1» зафиксировал цель за три тысячи километров. Секретный кинетический перехватчик нашего Спецкомитета поднялся на высоту тридцати пяти километров и снял вражеское оружие с траектории. Без единого повреждения на земле.

В Свердловском зале вспыхнул настоящая буря. Двухсотлетние кремлевские стены содрогнулись от ошеломленных возгласов генералов и первых секретарей обкомов.

Никита Хрущёв медленно сполз по спинке кресла вниз. В его голове сокрушительным треском рушился мир, выстроенный Мироном Громовым. Заговор был расколот не допросами в Сухановке, а абсолютным, фантастическим техническим превосходством, которое Берия только что продемонстрировал всей партийной верхушке. Армия в лице Жукова и Булганина смотрела на Берию как на человека, удерживающего ключи от небесного щита империи.

— В связи с этим, — жестко перекрыл шум Берия, — Спецкомитет вносит на рассмотрение Пленума проект Постановления о наделении ОГИВТА статусом Высшего Государственного Научного Центра при Совете Министров СССР, с прямым подчинением Литерной программе «РАДАН». Все финансовые и промышленные лимиты утверждаются немедленно.

Жуков первым сделал шаг к трибуне и громогласно припечатал:

— Генеральный штаб проект Постановления поддерживает полностью и в полном объеме!

Зал взорвался аплодисментами. Хрущёв, задыхаясь от бессильной ярости и сковывающего кишки страха, вынужден был поднять свои дрожащие руки и присоединиться к хлопающему президиуму.

В это же время на государственной даче в Усово Мирон Алексеевич Громов стоял у высокого окна своего кабинета.

Его бессмертный мозг, работавший на тактах пятидесяти тысяч лет жизненного опыта, зафиксировал колебания эфира. Вандал Сэвидж умел читать по косвенным признакам: радиограммы дипмиссий, частотная сетка ПВО, характерные задержки в выпуске экстренных бюллетеней ТАСС.

Удар не состоялся.

Громов медленно налил себе в толстый хрустальный стакан минеральной воды из боржомского источника, сделал глоток и тихо, без единой эмоции на суровом лице, произнес:

— Ты оказался сильнее, чем думали эти идиоты в Пентагоне.

Вандал Сэвидж повернулся к карте Евразии, висевшей на стене.

— Я не ошибся, — пробормотал бессмертный кукловод. — Ты раскрылся. Что ж... Тем интереснее.

А в аппаратном зале ОГИВТА в Сокольниках в это время царила сугубо практическая, стерильная работа.

Два полка внутренних войск МГБ, блокировавшие район, получили личный приказ Серго Берии отойти от внешнего периметра. Напряжение, сжимавшее институт последние два часа, спало, уступив место деловому ритму.

Я стоял в чистой комнате технологического сектора «А». Здесь, под мощными бактерицидными лампами и фильтрами принудительной вентиляции, стоял мягкий кожаный диван.

Кара сидела на краю, сжавшись в комок. На ней больше не было прожженного серого нейлонового костюма с американскими датчиками. Я лично уничтожил его в высокотемпературном мусоросжигателе лаборатории, чтобы от Пентагона не осталось ни единой молекулы.

Сейчас девушка была одета в простой, но удобный советский шерстяной спортивный костюм темно-синего цвета — дефицит из спецраспределителя Спецкомитета. Ее длинные золотистые волосы были расчесаны и спадали на плечи.

На столе перед ней стоял поднос: глубокая фаянсовая тарелка с горячим борщом, густо заправленным деревенской сметаной, ломоть свежего ржаного хлеба, истекающий соком кусок запеченной свинины и большой стеклянный кувшин с парным молоком.

Кара смотрела на эту еду с диким, нескрываемым изумлением. За тринадцать лет жизни в подземном секторе «Минус пять» бункера «Гнездо» ее кормили исключительно пастеризованными питательными брикетами и синтетическими растворами через зонд, дозируя калории так, чтобы у нее не возникло избытка энергии.

— Это... Это действительно еда? — тихо спросила она на английском, подбирая пальцами крошку ржаного хлеба. ее слух сканировал здание, но теперь в ее пульсе не было паники — ровные, спокойные шестьдесят пять ударов в минуту.

— Это настоящая еда, Кара, — спокойно ответил я, сидя в кресле напротив и разглядывая свою кузину. — Без химических подавителей и без свинцовых добавок. Попробуй.

Девушка осторожно поднесла ложку к губам. Сделала первый глоток.

Ее глаза, ярко-голубые, чистые, распахнулись до предела. Вкусовые рецепторы криптонки, обостренные до абсолюта, зарегистрировали богатейшую гамму органических соединений: крахмал, соки свеклы, естественные жиры, соль.

— Боже... — прошептала она, и на ее глазах снова выступили слезы. — Это... Это так вкусно, Иван! В бункере всё пахло только пластиком и спиртом...

— Привыкай, — ухмыльнулся я. — В Советском Союзе есть свои проблемы с логистикой, но продукты у нас настоящие.

Я встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые свинцовые ставни, закрывавшие технологический проем.

В чистую комнату полосой ворвался ослепительный, нефильтрованный поток полуденного июньского солнца.

Кара инстинктивно сжалась, закрыв лицо руками.

— Не бойся, — мягко произнес я. — Смотри.

Девушка медленно опустила ладони. Чистый ультрафиолет желтого карлика ударил по ее коже.

Я видел своим рентгеновским зрением, как ее клетки, годами находившиеся в состоянии жесткого радиоактивного голодания под красными лампами Невады, мгновенно отозвались на солнечный свет. Капилярная сетка под ее кожей вспыхнула мягким, золотистым сиянием. Митохондрии жадно пили фотоны. Каждая клетка ее организма наливалась настоящей, неискаженной мощью. Ее бледные щеки покрылись здоровым румянцем, а осанка выпрямилась сама собой.

— Солнце... — выдохнула Кара, подставляя лицо теплым лучам. — Оно... Оно такое тёплое!

— Солнце — наш главный источник жизни. Чем больше его в твоих венах, тем легче тебе контролировать свое тело.

Она поднялась с дивана, подошла к окну и встала рядом со мной. С высоты третьего этажа ОГИВТА перед ней открывался вид на зеленый массив Тимирязевского парка и далекие контуры московских высоток.

— Что теперь будет с нами, Иван? — тихо спросила она, впервые назвав меня по имени без тени прежнего страха. — Твои генералы... Они запишут меня в свой бункер?

— Никто в этой стране больше не запрет тебя в бункере, Кара, — спокойно и веско ответил я, глядя в её голубые глаза. — Я — Генеральный конструктор этой империи. И я не позволю ни Берии, ни Кремлю сделать из тебя куклу. Отныне ты числишься старшим лаборантом Первой группы ОГИВТА. Твое имя по советским документам — Катерина Викторовна Зорина.

Я сунул руку в карман халата и