Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

Рансу принесла кусок холодного мяса, Торвейг впилась в него крепкими белыми зубами.

– Я рада вернуться, – пробурчала она с набитым ртом. – Но в лесу тоже хорошо. Это всегда теперь так будет? Внезапно?

– Я не знаю, – вздохнула финка. – Но постараюсь узнать.

Торвейг верила подруге.

Через три дня на горизонте замаячили полосатые паруса отцовских кораблей. Улыбка не сходила с лица Гуннхильд, пока она распоряжалась топить баню, стелить постели, греть пиво, готовить трапезу для воинов. Радость-то какая! Вот сейчас, сейчас Рагнар сбежит по сходням, прижмет ее к груди, крепко поцелует в губы, а она вдохнет запах железа, пота и крови. Так пахнет ото всех сильных мужчин, что бороздят морские пучины, побеждают в жарких схватках, привозят богатую добычу. Гуннхильд гордилась своим мужем, гордилась и сыновьями. Может, она родит еще одного или двоих…

В Винтерхейме радовались. Поход выдался на редкость удачным, Рагнар не потерял ни одного человека! Раненых было много, но что для воина рана? Пройдет время, одним шрамом станет больше на крепком теле, одним воспоминанием больше, одной песней больше. А потом они все вместе встретятся за столом у Всеотца.

В юности Рагнар и помыслить не мог, что настанет время, когда мелькнувший в тумане кусок родного каменистого берега станет ему дороже… да дороже всего. Эта земля, на которой стоит его дом и его двор. Эти люди, что ждут его: своего ярла, своего отца, мужа, друга. Эта женщина, красивая и статная, что любит его больше всех на свете. Когда Гуннхильд смотрела на Рагнара, в глубине ее ореховых глаз как будто разгорался огонек. А когда он опрокидывал жену на ложе, в глазах Гуннхильд полыхало темное пламя. Все их ночи были жаркими. И счастливыми. Рагнар знал многих женщин, но все они и мизинца Гуннхильд не стоили. Не стоили взмаха ее ресниц, ее следов на мокром песке.

Как и двадцать лет назад, Рагнар не стал ждать, когда драккар ткнется носом в берег, сбежал по веслу, спрыгнул в холодную воду, подхватил Гуннхильд на руки. Как и двадцать лет назад, у нее дрогнуло сердце, и слезы подступили к глазам. Ничего и никого не было вокруг – только кольцо могучих рук мужа, сжавшего ее в железном объятии.

Поговорить о Торвейг и дурной драке на пиру решил Оттар. Рагнар не удивился и не рассердился, пожалуй, он выглядел довольным. Если Камнелом надумает призвать его дочь к ответу – что ж, его право. Потребует выкуп за увечье? Рагнар готов заплатить сколько нужно, чай, не бедняк. Оттар радости друга не разделял.

– А то и поединка можно потребовать, пускай боги решают, кто прав, – сказал Рагнар. – Пусть Атли-берсерк выставляет кого хочет. Хоть самого конунга Олафа! Мало кто может меня побить.

– А Торвейг?

– Что – Торвейг? Я сам буду драться за свою дочь!

– Торвейг тебя побьет?

– Не знаю, – усмехнулся Рагнар. – Олаф говорит, что в моей дружине Торвейг справится с любым, если биться без оружия. С топором своим или с мечом и щитом может стоять хоть до заката против кого угодно, – глаза воина блеснули, – только что с Вигмарром и с Торгримом-кузнецом ей тяжело будет, Вигмарр просто лучше всех, а кузнец силен как бык. Надо его в хирд, что ли, позвать. По весне возьму с собой.

– Торговать со мной точно не пойдешь?

– Да говорили уже. Мне найдется куда пойти. Хоть и в Гардарику, к конунгу Валдамару, с Хальфданом. Зря он так поспешно уехал.

– Все поспешно уехали, друг. Даже слишком поспешно.

– О как, – снова ухмыльнулся Рагнар, – когда еще увидишь, как славные воины бегут от девчонки? От моей дочки?

Оттар только головой покачал.

Дурные предчувствия, случается, обманывают, но редко. Куда чаще сбываются, да еще с довеском.

Через семнадцать дней после возвращения Рагнара в Винтерхейм принесли стрелу. Звали на малый тинг.

Оттар тревожился не зря. В отличие от Рагнара, уединенно жившего в своем Винтерхейме на скалистом, изрезанном фьордами берегу и знать ничего не желавшего о конунгах и их борьбе за власть, Оттар неплохо разбирался в том, что творилось за пределами их фюлька. Олаф Трюггвассон, подчинив себе всю страну, намеревался держать власть в своих руках как можно дольше и крепче. Верные ему ярлы стояли во главе каждого округа, водили его корабли, платили золотом за мечи конунга. Один из таких ярлов, Гудмунд Гудмундсон, был женат на двоюродной сестре Олафа. Атли Камнелом был его сыном от первой жены. Те, кто стоял за конунга, принимали крещение, становясь христианами, как и он сам. Правда, в своих богов они верили, как и раньше: испрашивали удачи, приносили жертвы.

Во главе малого тинга, что собирался раз в полгода в Рогаланде, стоял Гудред, брат Гудмунда. Люди называли его справедливым судьей. Гудред был очень богат, владел огромными угодьями и десятком торговых кораблей – крутобоких кнорров. Гудред прислушается к словам родича, но рассудит по правде. Должен рассудить.

На стороне Рагнара и Торвейг, конечно, выступят многие. Он сам, Оттар, Сигват-ярл, опять же, возможно, Хродмар, отец Кетиля Книжника. Поддержит и простой люд – свободные бонды и вольноотпущенники, что живут на землях ярлов – Рагнара и Сигвата. У Сигвата, конечно, и земель, и людей гораздо больше. И, если уж совсем начистоту, ярлом звать нужно только Сигвата. Но скальды слагают песни о Рагнаре, а люди назвали его ярлом за воинскую доблесть и удачу. Оттар крепко рассчитывал на Сигвата, бывшего Рагнару другом. Может, удастся и вовсе замириться с Атли, не нужно, чтобы о Торвейг говорили на тинге, так и вправду все женихи разбегутся. Или наоборот – явится вдруг отчаянный морской конунг, у которого нет дома ни на одном берегу, да и сосватает юную берсерку. Оттар усмехнулся: вот уже и седина в полголовы, а все верит в небылицы, которыми только детей малых тешить. Времена саг минули, ушли – и не воротишь. А может, и не было никогда таких времен. Может, ходили по земле обычные люди, а славными героями их назвали потом, через сотню лет.

Гуннхильд, конечно, очень хотела отправиться на тинг вместе с Рагнаром и его воинами. Но нет, нельзя – двор на кого оставить? Тяжелая связка ключей у пояса, что звякала при каждом шаге, будто напоминала Гуннхильд о ее месте, почетном месте хозяйки и госпожи. Что ж, она сделала что могла: сменив гнев на милость, тепло поговорила с Торвейг, снарядила ее в дорогу, смирившись с неизбежным присутствием Рансу. Положила обеим побольше теплой одежды, дала Торвейг немного серебра: наверняка рядом с тингом развернется торговля. Гуннхильд, конечно, не знала, что в поясе дочери зашиты золотые монеты. Торвейг впервые покидала Винтерхейм,