Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

жизнь? Взять хоть его самого, Оттара. Да и не похоже, чтобы Торвейг так уж стремилась стать хозяйкой дома, женой и матерью, она вон с топором не расстается, если не во дворе с воинами, то с финкой своей в лесу, на берегу или на конюшне. Иное дело, скажем, Мерет: красавица, рукодельница, певунья.

– Мерет, – Гуннхильд слабо улыбнулась, – так похожа на Эльверу, мою сестру. Только еще красивее. Думаю выдать ее за Виглафа, что скажешь? Говорила с ней на днях, Мерет согласна. И Сигват рад породниться, сколько лет бок о бок живем, ему Виглаф по душе. И муж мой согласен.

– Дело доброе, – усмехнулся Оттар, задумчиво запустив пальцы в бороду, – против только один человек.

– Ты?! – изумилась Гуннхильд.

– Да я здесь при чем, меня, что ли, сватают? Вигмарр!

– Вигмарру отец подарит боевой драккар. Он всегда хотел командовать своими собственными воинами, как Рагнар. Подозреваю, что Торвейг уже выпросила себе место в будущем хирде брата. – Гуннхильд тоже улыбнулась. – А Мерет и Виглаф будут жить здесь, в Винтерхейме, но своим двором.

– Это хорошо – драккар. Я в годы Вигмарра и мечтать не смел о своем морском коне.

– В годы Вигмарра ты бы выбрал Мерет?

– Нет, – тихо ответил Оттар. – Я бы выбрал Осхильд, я и выбрал ее, только вот…

Гуннхильд вздохнула. Она знала, что Оттар до сих пор тоскует по своей нареченной, старшей сестре Рагнара, которая погибла двадцать лет назад. Сейчас, наверное, скажет что-то о своей боли, которую не притупили ни годы, ни жестокая месть.

– …только Вигмарр не будет выбирать, – закончил Оттар. Гуннхильд сделала вид, что не расслышала. Спорить с Оттаром ей не хотелось. А Вигмарру придется подчиниться, никуда не денется, слово отца с матерью – закон для сыновей. Одному драккар и воинская слава (Гуннхильд не сомневалась, что через три-четыре года имя ее сына будет греметь по всем фюлькам), другому – красавица-невеста. Не может же Мерет стать женой обоим близнецам. Жаль, что ее сестры, дочери Сигвата, не так хороши собой: все три высокие, но худые и нескладные, с редкими белесыми волосами. Конечно, Сигват за каждой даст хорошее приданое, а значит, Сигрид, Уна и… как ее там, третью… в общем, все трое без женихов не останутся.

– …и переломала ему все пальцы! – возбужденно рассказывала Эрна Торгриму. – Клянусь, я своими глазами видела! Что же теперь будет?

– Теперь Рагнару лучше бы вернуться поскорей, – сказал кузнец. Торгрим прошагал в угол кузницы, напился из глиняного кувшина. Подкинул дров в очаг, вытер пот со лба. Эрна мысленно сравнивала его с Виглафом. Вот ведь напасть: когда ярлова сына не было рядом, Торгрим казался очень красивым. И она была бы не против провести с ним пару ночей… если бы только Торгрим захотел.

А еще с ним рядом было спокойно. Кузнец говорил мало, но слушал внимательно, предоставляя Эрне болтать без умолку. Что она и делала, беззастенчиво разглядывая парня.

– Побежала я к госпоже, – продолжала Эрна, – а близнецы принялись оттаскивать Торвейг, да только где им! А она как заревет по-медвежьи!

– Так-таки и по-медвежьи? – не поверил Торгрим. И вдруг взглянул прямо ей в лицо. – По-медвежьи…

Да нет, нет, быть такого не может. Говорят, что берсерки рычат по-медвежьи, когда впадают в свое боевое бешенство, кусают щиты, исходят пеной. Говорят, что русы из Гардарики идут в бой с протяжным волчьим воем, пугая противника и призывая на помощь своего воинского бога. Рана на голове затянулась, но Торгрим о своем ночном приключении в лесу не позабыл. И о том, как тащил тело Фроуда к Винтерхейму. Он хорошо помнил, как удивился, увидев связанную Рансу, а сейчас вдруг понял, почему удивился. Не потому, что они наткнулись на полураздетую финку зимней ночью в лесу. И так было понятно, что Рансу хотели выкрасть, помешала она кому-то. Торгрим поразился тому, что, когда на них пошел медведь, Рансу совсем не выглядела испуганной. Будто знала, что так будет, и не боялась, что зверь, только что задравший двоих, убьет и ее. Будто знала этого медведя. Эту медведицу.

Торгриму показалось, что в спину ему повеяло холодом, хотя в кузнице было жарко, дров он не жалел. Фроуд с разорванным горлом. Золотая монета в его руке. Золотые монеты, спрятанные Торвейг в конюшне, чужое оружие. Чужаки, найденные в лесу. Удар по голове. Рана на правой руке берсерки, уж не от его ли, Торгрима, ножа? Кузнец так никому и не рассказал, что с ним приключилось. Выходит, он нарвался на оборотня. Дочь Рагнара может становиться медведицей, она убивает, убивает легко. И финка об этом знает. Не она ли наложила чары на подругу?

Эрна говорила о чем-то еще, Торгрим думал. Потрескивали поленья, в полутемной закопченной кузнице было уютно. Над Винтерхеймом стояли высокие звезды.

В третий раз Торвейг перекинулась через четыре дня после неудавшегося пира. Проснувшись перед самым рассветом от страшной головной боли, Торвейг несколько мгновений сидела тихо, стиснув зубы и сжав голову руками. Кровь тяжело бухала в виски, девушка ощущала ломоту во всем теле.

Рансу открыла глаза, почувствовав неладное. Увидела, что Торвейг сидит, держась за голову. Финка заглянула в лицо подруге, пригладила влажные рыжие волосы. Берсерку сотрясала дрожь, Рансу осторожно подняла ее на ноги.

– У меня в глазах… двоится, – шепотом пожаловалась Торвейг, с усилием выдыхая сквозь стиснутые зубы. Финка вела ее к порогу, в зимнюю ночь. Рансу вынула кресало, попыталась высечь искру. Торвейг тяжело прислонилась к двери. И вдруг начала падать навзничь, финка не смогла ее удержать, но рук не разжала. С деревянной ступеньки скатились обе. Рансу и медведица. В доме послышались голоса. Тогда маленькая финка всем телом навалилась на дверь, одновременно замахав руками на зверя: прочь, прочь!

Торвейг вернулась только к вечеру. Финка не находила себе места. Взялась было за вязание, но нитка путалась, будто забавлялся зловредный дух; в суп из трески положила столько соли, что бережливая Силье только руками всплеснула, а когда решила перенизать порванные коралловые бусы, вышло еще хуже: бусины раскатились по деревянному полу.

Одной лунной ночью после того нападения на финку (Рансу поначалу было жутковато) девушки перетащили свою добычу в лес. Срезали кусок дерна, вырыли яму у корней старого дуба, опустили туда узел. Помимо отнятого у ночных татей, спрятали и собственную одежду. Как оказалось, мысль была верной – сейчас Торвейг не пришлось шагать по двору нагишом.

Они сели у огня. Рансу молчала, подобрав под себя ноги. Захочет Торвейг чего рассказать, так расскажет, не пожелает – значит, так тому и быть. Берсерка отогревала руки, сжимала и разжимала пальцы.

– Я охотилась, – сказала она тихо. – Правда, мне не было удачи. Следов много, а