Обольстительное пламя - Эйдзи Нацубара

– О-о-о! А Дзёкити умен. Мое почте…

– Никакого почтения, – отрезала Рури. – Кома, кто мне обещал, что не будет являться в рабочие часы? Ты позабыл? У нас тут важный разговор, сгинь!

Исполнив дневные обязанности, ойран вернулась в свою гостиную. Там же кружком собрались остальные истребители зла, и вместе с ними восседал серый комаину. Гондзо неловко улыбнулся.

– Из-извините, ойран, но одна почтенная матушка принесла к святилищу Кайун-Инари эти анкоро-моти[29], и, зная твой ненасытный желудок, я решил тебя порадовать.

– Человеческим. Языком. Сказано. Не приноси их просто так, а оставляй уж внизу в качестве подарка. Нельзя просто так сюда вваливаться. Все понял? Не слышу! – злопыхала Рури.

В Ёсиваре тут и там были разбросаны небольшие святилища. Возле главных ворот – Ёситоку-Инари и четыре по сторонам света: Эномото-Инари на севере, Акаси-Инари на востоке, Кайун-Инари на западе и Куросукэ-Инари на юге. Местные обитатели глубоко чтили эти святыни, и дома грудились именно вокруг них.

Дух комаину Кома по очереди ночевал во всех пяти и частенько заглядывал к Рури. В святилищах почитали Инари, а значит, и лис, поэтому ойран не раз предупреждала, что прихожане в таком месте не ожидают увидеть комаину, однако Кома оставался к ее предостережениям глух.

– Постойте! Да это же новинка из «Исэ Такэмура»! Та самая, с камышевковыми бобами, ты все попробовать хотела! – заметил старший из близнецов, разглядев надпись на обертке.

– Не сердись так, – примирительно попросил младший. – Кома тебя явно порадовать хотел, вот и принес гостинец. Кстати, можно мне тоже одну штучку?

– Да вам просто сладостей охота! Кома, зря ты все это затеял. Я, конечно, ценю твою заботу, но бабушку жалко. К тому же ты мало того что ночуешь у Инари без спроса, так теперь еще и подношения воруешь. Вышвырнут тебя оттуда – от меня сочувствия не жди.

Дух каждый раз приносил из святилищ какие-нибудь угощения. И чем пуще злилась Рури, тем боязливее он поджимал каменный хвостик.

– У-у-у… Мне там так же спокойно и привольно спится, как в родных залах Канда-Мёдзина. Если и оттуда прогонят, снова стану бесприютным странником…

Гондзо ободряюще похлопал понурого духа по голове, уже успев незаметно сцапать одно из пирожных. Глядь – и близнецы от него не отстали!

– Ну довольно, ойран, Кома усвоил урок и раскаивается. Ты же так больше не будешь?

– Никак нет. Тебя, помнится, зовут Гондзо? Благодарю. Вовек не забуду твою доброту.

– Все, довольно нюни распускать, – сдалась Рури, устав от того, что все держат ее за злодейку, и потерла нос.

– Гм?

Хвост Комы так и вилял от ласк, которыми его осыпали Гондзо и близнецы, но тут он навострил уши и обернулся к окну. Снаружи затрещали колотушки, вот только совсем не так, как обычно; загудела веселая толпа. Начиналось важнейшее торжество позднего лета – Нивака. В Ёсивару, обычно закрытую для женщин, стекались даже эдоски, которым билеты на торжество служили пропуском через главные ворота.

Ниваку проводили в ясные дни месяца хадзуки – праздник словно создали, чтобы привлекать толпы. Танцевали, услаждая взоры гостей, девушки из числа музыкантов, балагуры исполняли свою версию кёгэна[30]. Артисты в львиных масках, какубэй-дзиси, обещали позабавить публику акробатическими номерами, весело переливались трели флейты, и гремели барабаны. По всему району возили богато украшенные платформы: то проедут семь богов счастья на корабле сокровищ, то пять придворных дам, то еще кто.

Но в этом году больше всего взглядов привлекала вовсе не музыкальная процессия, насчитывавшая четыре сотни участников, а платформа, на которой выступали артисты театра «Цубаки-дза».

Кома запрыгнул на подоконник, привлеченный радостным гулом:

– О, вот какова ты, Нивака! Многолюдна и весела… Пожалуй, и мне стоит взглянуть!

– Эй! Кома, а ну стой!

Девушка попыталась поймать цукумогами за хвост, но тот уклонился и был таков – только и смотри, как он скачет все дальше по крышам. Заметив, что один из зевак в толпе вот-вот обернется к ее окну, Рури поспешно пригнулась.

– Видал? Там что-то наверху пролетело!

– «Что-то» – это что?

– Да как будто щенок…

– Не дури. Кошка, наверно! И вообще, не зевай, они уже почти тут!

Ойран поморщилась:

– Паршиво. Доведет он меня до беды…

К счастью, все внимание прохожих поглотил праздник, но стоило кому-то собственными глазами увидеть ожившего комаину, и вся Ёсивара поднялась бы на уши.

– Если начнется шум, будем говорить, что это не комаину, а здоровенный хин…[31] Хотя лучше бы, конечно, сцапать его, пока другим не попался.

Она поспешно поднялась на ноги, раздраженно развязала пояс и, сбросив накидку, осталась в одном хитоэ[32]. Затем вытащила из комода лиловый платок окосо-дзукин.

– Рури, ты за ним? Мы с тобой! – вызвался Эйдзиро, торопливо проглатывая остатки пирожного.

– Нет. Вам, близнецы, хозяин поручил гору работы. Гон, ты как?

– Простите, надо готовиться к вечерним заказам на кухне…

Раз уж он отказал, оставалось, поджав губы, повернуться к Дзёкити. Прежде Рури в первую очередь за помощью бежала именно к нему, но в последнее время ей совершенно не нравилось оставаться с ним наедине. Тот же, нимало не смущенный, поднялся на ноги со словами:

– Можете на меня рассчитывать. Я не вправе отпускать вас в одиночку в такую толпу.

Рури украдкой вздохнула и, не питая никаких надежд, отправилась на поиски вместе со слугой.

«Куроба-я» располагался в Первом квартале Эдомати, и сейчас там яблоку было негде упасть. Волнами перекатывалось кокетливое щебетание красавиц. На Рури, укрытую платком, в давке никто и внимания не обратил. Однако они с Дзёкити шли против общего движения, и их то и дело разделяло. В раздражении девушка буркнула:

– Пройти невозможно!

– Ойран, за мной, – тихо позвал слуга и протянул ей руку.

И тут толпа взорвалась оглушительным ревом. Рури обернулась, и ее взору предстала платформа, на которой везли артистов. На ней сколотили целых два помоста, один над другим: нижний – для музыкантов, верхний – для актеров. Там разошлись по краям фальшивые придворные дамы и служанки. И вдруг в центре точно рассеялась дымка, и перед публикой предстал еще один оннагата.

У Рури свело скулы. Прекраснейший оннагата Поднебесной, Сонодзё, был облачен в хитоэ с кленовыми листьями, подхваченными потоком, и длиннохвостыми петухами с великолепным оперением. Прическу украшали роскошные шпильки с цветами сливы. Настоящая благородная барышня химэ.

– «Сарасина-химэ»… любимая пьеса… отца…

– Ойран? – окликнул Дзёкити, заметив, что спутница застыла как вкопанная.

Девушка сама