Обольстительное пламя - Эйдзи Нацубара

– Наш отец Соэмон был человеком странным. Когда Мидзуне исполнилось всего десять, он вдруг предложил ей сыграть татияку. Не более чем в шутку, но выступление покорило публику. Отступать стало некуда, и ее пришлось объявить вторым сыном главы труппы.

– Второй сын Соэмона, Сосукэ… Так ведь он скоропостижно скончался четыре года назад! – возразил Дзёкити и чуть не прикусил язык.

Рури продали в Ёсивару как раз тогда же – в одно время с мнимой смертью актера.

– Ойран, это правда? – потребовал ответа слуга.

Девушка же сидела, взглядом уткнувшись в землю. У нее на лбу вздулись вены. Это молчание оказалось красноречивее любых слов, и молодой человек умолк.

Так вот почему ей с лету давались любые премудрости профессии: она успела побывать на сцене. И даже умела фехтовать благодаря знанию основ актерского мастерства, что пригодилось на тайной службе.

Дзёкити вновь обратился к Сонодзё:

– Зачем же вы отдали ее в Ёсивару? Она ведь ваша сестра.

На лице слуги читался тихий гнев. Пусть Сонодзё и оставлял впечатление утонченного красавца, но как у него поднялась рука продать в бордель близкого человека? Дзёкити твердо решил добиться извинения для своего командира.

– Ах, я знал, что ты все-таки злишься, Мидзуна. Я искал тебя как раз для того, чтобы попросить прощения. До сего дня я трусил, однако теперь… Прости. Мне очень жаль, – сказал он дрожащим голосом, на сей раз не пленительно-женским, а настоящим, мужским, будто искренне раскаивался.

Дзёкити от такой неожиданной перемены растерялся. Рури подняла голову и хмуро уставилась на брата. Казалось, Сонодзё терзают невысказанные слова. Переведя взгляд с брата на сестру, Кома тихонько чихнул. Даже нечисть почуяла неладное.

– Тогда я погряз в азарте, – наконец признался актер. – Мне казалось, игры делают меня настоящим мужчиной, и не успел оглянуться, как оказался в долгах как в шелках. С меня постоянно требовали денег, а под конец стали угрожать, что сожгут театр… Когда умер отец, ты так красиво скорбела о нем, и в мое сердце вселился злой дух. Я понял, что не могу поступить иначе.

Красная тушь, которой были подведены глаза Сонодзё, потекла. От пленительной красоты оннагаты не осталось и следа: перед Рури лил слезы обычный слабый актер.

И девушка, и слуга застыли как громом пораженные. Приняв их молчание за гнев, Сонодзё слабо покачал головой:

– Знаю, ты не хочешь слышать оправданий. Мою вину уже ничем не искупить. Сам не понимаю, что на меня нашло. Господин Сакаи тоже чуть меня не пришиб.

– Что еще за господин Сакаи? – уточнил Дзёкити, и актер шмыгнул носом:

– Завсегдатай в «Цубаки-дза». Его зовут Тададзанэ.

– Сакаи Тададзанэ! Да ведь он даймё, который значится даже в сводных списках высших лиц! – поразился слуга.

Мужчина владел ни много ни мало ханом[35] Химэдзи в провинции Харима, имея доход в сто пятьдесят тысяч коку. Выше уже не подняться!

– Да. Именно с его поддержкой мы организовали спектакль, который сегодня показывали публике. Узнав по случайности, что Сосукэ на самом деле девица, он познакомился с Мидзуной, и они полюбили друг друга. А из-за меня им больше никогда не…

– Довольно, – сипло прервали его.

– Мидзуна…

– Ты уже достаточно разболтал. Я не собираюсь выслушивать извинения, чтобы облегчить тебе совесть. Прочь с моих глаз, и чтоб больше я тебя не видела.

На лице Рури не осталось гнева, только пустота, и Сонодзё уронил голову. Он ушел к ближайшему переулку и лишь раз обернулся напоследок. Девушка глядела в пустоту, и актер молча удалился в сторону гудящей толпы.

– Все это… правда? – тихо спросил Дзёкити, когда Сонодзё исчез.

Рури опустила глаза к земле:

– Вырастивший меня отец научил, как выступать на сцене и как жить по-человечески. Он был бедовым папашей, зато его сердце полнилось добродетелью. Жаль, не научил тому же Сонодзё.

Ей вспомнились дни, проведенные в «Цубаки-дза», и все зло, что причинил ей брат. Рури зажмурилась, и Кома на нее опасливо покосился.

– Я всегда недолюбливала Сонодзё, но, когда он продал меня в Ёсивару, окончательно возненавидела. Я считала, что ненавижу его до глубины души. Однако…

Дзёкити молчал, не в силах прервать ее слабый голос. Алые губы ойран и ее прекрасные руки дрожали, будто вторя раненому сердцу.

Глава 7

При свете луны пятеро бойцов «Кокууна» пробирались по насыпи вдоль реки Тамагавы. Они успешно справились с заданием в Усигомэ и на сей раз направлялись к Рокуго-дотэ. На волнах покачивались лодочки, в которых желающих перевозили на другой берег в Кавасаки, – тут и располагалась переправа Рокуго. Днем тут сновали толпы путешественников, пользующихся трактом Токайдо, а ночью не было ни души.

– Почему молчала, вредина? Это же изумительно, что ты выступала! – распекал командира Тоёдзиро.

– Сосукэ пользовался огромной любовью. Наши девушки, кто тогда уже работал, скупали гравюры с ним! – тараторил Эйдзиро.

Кома, заставший разговор брата с сестрой, всем о нем разболтал. Близнецы страшно удивились, когда узнали о прошлой работе ойран, но еще больше завидовали.

– Потому и молчала, чтобы вы не раздували из мухи слона, – пожурил братьев Гондзо.

Они явно не поняли, что не так, и синхронно склонили головы набок. Рури пропускала их разговор мимо ушей и провожала глазами волны Тамагавы.

«Ишь ты, извиняется он. А мне на кого злиться прикажете?»

За четыре года она сильно переменилась и душой, и телом. Может, не меньше ее переменился и Сонодзё. После той встречи на задворках Ёсивары они больше не виделись.

– А еще Кома сказал, что, ну… – Эйдзиро замялся, – что у тебя, командир, был возлюбленный… Это правда?

Девушка медленно обернулась к нему:

– И что, если правда?

В ее голосе сквозило смирение. Мальчик окончательно смутился и опустил голову.

– Я всегда знала, что не чета ему. К тому же Сонодзё не скрывал от почтенного Тададзанэ, куда я подевалась, тем не менее он не удосужился меня проведать. Впрочем, людям его ранга в Ёсивару хода нет… Вот и вся любовь.

На лице под маской застыло безразличие, и девушка тихо вздохнула. Тут она заметила, как за нее тревожится Гондзо, и сменила тему, обратившись к Дзёкити, замыкающему строй:

– Все, оставим. Лучше подумаем о задании. Мы уже знаем, кто стал демоном и при каких обстоятельствах?

Ей казалось, вопрос самый что ни на есть естественный, однако слуга почему-то отвел глаза от маски.

– Только слышали, что на набережной кто-то погиб.

– Ага. И покойник одемонился?