Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Димка, конечно, помнил, как его бабушка Ольга Афанасьевна чуть ли не каждый день караулила его на КПП с термосом супа и свертком пирожков. А посему его дембельский запал быстренько угас. Нахмурился, огляделся — нет ли неподалеку офицера-воспитателя — и начал, шурша фольгой, трескать шоколадку.

А я тем временем направился к первокурснику.

Что-то мне подсказывало, что не все тут так просто.

Глава 17

— Здоров, Санек! — пытаясь говорить как можно более доброжелательно, окликнул я первокурсника.

Мальчишка нервно дернулся, посмотрел на меня и снова отвернулся, наспех вытерев рукавом лицо.

— Как дела? — попытался я завести непринужденную беседу. — Хочешь, потолкуем? Потрещим чуток? У меня как раз пара минут есть.

Захочет — расскажет. Не захочет — навязываться не буду.

Я сразу понял: Саня не хочет, чтобы я видел его заплаканным. Еще бы: суворовец нюни распустил! Да еще на глазах у «старшака». Стыдобища какая!

У нас в училище такое не поощрялось. Правда, кое-у-кого тут память короткая. Димка Зубов, как «дембелем» стал, так сразу позабыл, как еще год назад шкерился по углам училища и сопли на кулак наматывал.

Но, как говорится, мы все не истуканы, а живые люди. Мальчики тоже, бывают, плачут. Да чего уж там, и мужчины, бывают, ревут навзрыд. Глядя на фигурку, скукожившуюся у окна, я вдруг вспомнил себя.

* * *

Я тогда еще не окончил институт и не получил погоны лейтенанта. В то июльское утро я, парень лет девятнадцати, довольный тем, что хотя бы на месяц-два могу почувствовать себя гражданским человеком, проснулся в своей небольшой комнате.

— Вставай, лежебока! — проснувшаяся задолго до меня бабушка по давней привычке начала молотить поварешкой о кастрюлю. И, как обычно, попеняла мне, не стесняясь в выражениях: — Солнце в задницу упирается, а курсантик наш все дрыхнет! Я уже яишенку нажарила. Сейчас оладьи доделаю. А опосля на рынок сбегай. Список я уже написала.

Я потянулся, потом нехотя спустил ноги с кровати, встал и сделал несколько упражнений, разминаясь.

И тут раздался звонок, разделивший мою жизнь на «до» и «после».

— Андрюшка! — скомандовала бабуля. — Будь другом, возьми трубку, а? Это Кузьминична, наверное. Старая тетеря. Опять ей с утра пораньше поговорить не с кем. То радио врубит на весь дом, то теперь названивает. А то у меня сейчас тут все оладьи сгорят к едрени фени! Ох ты ж, ешки-матрешки, надо газ убавить!

— Иду, ба! Сейчас! — откликнулся я и, надев шлепанцы на босу ногу и позевывая, поплелся в коридор к тумбочке. Взял трубку проводного телефона и сонно прохрипел:

— Але!

Из кухни доносились вкуснейшие ароматы. Я аж почувствовал, как у меня заурчало в желудке.

Сейчас как наверну бабушкиной яишенки: с колбаской, зеленушкой… Заточу вдобавок пару бутербродов с маслом и сыром. И полирну все это дело парой кружек чая «со слоном». А потом… А потом, так уж и быть, схожу на рынок. Бабуля давно просила сходить закупиться. Старшим надо помогать.

Но это была не бабушкина закадычная подруга и по совместительству наша соседка Глафира Кузьминична.

— Рогозина Зинаида Михайловна Вам кем приходится? — точно метроном, отчеканил сухой официальный голос. Он совсем не походил на мягкий, добродушный голос тети Глаши, которая, несмотря на мои девятнадцать, упорно величала меня Андрюшенькой и не мытьем, так катаньем пыталась мне сосватать свою семнадцатилетнюю внучку.

— Это моя мать, — ответил я.

Сон как рукой сняло.

Не далее как три дня назад мы отправили маму в больницу — на обследование. Она в последнее время ложилась туда довольно часто, и это уже никого не удивляло.

— Сегодня в шесть часов пятнадцать минут ее не стало, — также метрономом ответил сухой женский голос. — Алло! Алло! Вы слышите?

Я, разумеется, слышал.

Записал все, что требовалось. Передал бабушке. И только потом дал волю чувствам.

Из ванной я вышел только через час. Включил воду, чтобы меня не слышно было, и рыдал. Рыдал, как десять лет назад, когда случайно потерял где-то собственноручно сделанную рогатку, над которой трудился не один день. А потом, выйдя, обнял бабушку и уткнулся лицом в ее знакомый с детства цветастый халат.

А сейчас-то что случилось у парня, которого с легкой маминой руки суворовцы насмешливо стали величать «Сашенькой»?

И со мной такое было. Поэтому стебаться над рыдающим пацаненком я совершенно не собирался.

* * *

— Я Андрей, — сказал я просто, садясь рядом на скамейку. — А ты же Санек, верно?

Мальчишка, не поворачиваясь, дернул головой. Судя по всему, это означало «да».

Я заметил, что пацаненок вытирает заплаканную моську прямо рукавом новенькой формы. Непорядок. Похоже, вечером ему всерьез в бытовке придется чиститься, приводя в порядок замызганный рукав. У нас ведь в Суворовском не только за слезы по головке не гладят. За неопрятный внешний вид получить нагоняй от взводного — что за здрасте.

— Сань, — снова обратился я к плакальщику. — На! Возьми вот! Нечего форму портить! Новую не дадут!

И, достав из кармана чистый носовой платок, протянул ему. Саня, сидя все так же вполоборота, чуток помедлил, потом протянул руку за платком и глухо пробормотал:

— Спасибо!

— Пожалуйста! — хмыкнул я. — Было бы за что.

Дождался, пока мальчишка чуток успокоится, и предложил:

— Может, поделишься? Ну, знаешь, как говорят… Высказанная беда — уже полбеды…

Паренек снова недоверчиво на меня покосился и опять уставился в подоконник.

— Знаешь, — продолжил я как бы невзначай, — ты бы развернулся, что ль. Не то что бы я сильно недоволен. Просто я с твоей спиной ну совсем не горю желанием диалог вести. Как бы так.

Саня неохотно развернулся, вытер заплаканное лицо и снова глухо пробормотал:

— Я… это… не знаю, с чего начать.

— Начни с главного, Сань! — просто посоветовал я. И добавил: — Умные люди говорят, что так проще.

Санек помялся, помялся, а потом сказал то, что я и сам недавно узнал от Димки Зубова, возомнившего себя «дембелем»:

— Ко мне мама сегодня не пришла.

Хм…

— И ты из-за этого решил тут бассейн устроить? — недоверчиво подняв брови, уточнил я. — Что мама не пришла? Ну, мало ли, почему не пришла. У взрослого человека всякое может быть. Может, на работе задержали. Или