Луна на воде - Саманта Сотто Ямбао

ее не существовало. Многие боялись темноты, но не он. С тех самых пор, как в детстве вычитал правду в одной из книг, которые стопками привозил домой каждую неделю из местной библиотеки. Это было лучшим временем в его изучении английского языка. Книги не уставали отвечать на его вопросы. Они научили его тому, что темнота – порождение человеческой ограниченности, неспособности наших глаз видеть весь спектр света. Если бы нас создали получше, мы смогли бы увидеть все мерцающие остатки Большого взрыва, которые освещают ночь. Кейшин вынырнул из водоема и выбрался наружу. Его сердце колотилось о ребра. Он ошибался, ожидая, что окажется в темноте: он понимал, что такое темнота, а вот это место было далеко за гранью его понимания.

Перед ним тянулась вымощенная камнем улица, вдоль которой выстроились традиционные матия[31], узкие купеческие деревянные дома, утопающие в цветущих плакучих вишнях. По обеим сторонам дороги тянулись каналы, наполненные прозрачной водой, в которой сновали стайки карпов кои. Этот городок напомнил Кейшину о сохранившихся исторических японских деревнях, которые он давно хотел посетить, с одной лишь разницей, от которой волосы у него на затылке зашевелились: весь этот город являл собой черно-белую картину, нарисованную на бумажном полотне, протянувшемся до самого неба. Солнце. Облака. Камни под его ногами. Хана. Она была написана черной тушью, искусными мазками кисти, с особой тщательностью изобразившей изгиб ее губ.

– Все внутри свитка выглядит так, – пояснила Хана, – даже ты.

Кейшин вытянул руки перед собой. Его пальцы, очерченные черной тушью, оживлялись тончайшей ретушью, придававшей им объем.

– Где мы? – Он с трудом овладел своим голосом. – Что это за место?

– История. В вашем мире вы читаете их. А мы ходим внутри их.

– Я начинаю думать, что больше ничто никогда в этом мире не обретет смысла, – задумчиво произнес Кейшин, наблюдая за наброском опавшего листка, кружащего на ветру.

– Вещи необязательно должны иметь смысл, чтобы быть настоящими. – Она взяла его руку и прижала ее к груди.

Под ладонью Кейшин почувствовал сердцебиение Ханы. Выглядя нарисованной, Хана по-прежнему оставалась мягкой и теплой на ощупь. Она оставалась телесной. Настоящей.

– Во всей Вселенной нет столько вопросов, сколько мне нужно задать, чтобы хотя бы приблизиться к пониманию всего этого. Кстати, я до сих пор не знаю, что случилось с твоей матерью.

– Шиикуин наказали ее за кражу выбора из нашего хранилища.

– Как? Почему?

– Потому что все собранные нами в ломбарде выборы принадлежат им. Украсть у Шиикуин – самое тяжкое из преступлений. Когда они пришли за ней, я была ребенком. Я знаю о том дне только то, что рассказал мне отец.

– Но теперь ты думаешь, что она может быть жива.

– Я… – Ее голос сорвался. Она отвернулась и поспешно смахнула слезу. – Я не знаю, что думать.

– Хана…

– Я же говорила, что могу справиться с этим сама. Иди домой, Кейшин. Один прыжок – и ты вернешься.

– Вернуться к чему? К лапшичной, моему отелю и работе с детектором Супер-Камиоканде? Все эти годы, что я был одержим тайнами Вселенной, пытаясь объяснить, как все началось, оказались пустой тратой времени. Это самое «все» оказалось лишь одной стороной на редкость странной монеты. Как я могу притворяться, что что-то из этого имеет значение, когда я стою внутри свитка?

– Разумеется, это имеет значение, – возразила Хана.

– Неужели?

– Для тебя – имеет, разве этого недостаточно?

– Раньше так и было, – вздохнул Кейшин, качая головой. – Слушай, мы ведь здесь, чтобы выяснить правду о твоей матери. И я не уйду, пока мы этого не сделаем.

– Надеюсь, Хориси[32] подскажет нам некоторые ответы, – ответила Хана, устремив взгляд на уличную мостовую.

– Татуировщик?

– Да, татуировщик. В нашем мире есть только один Хориси.

– И этот человек сможет сказать, жива ли твоя мать?

– Чернила Хориси смогут. – Голос Ханы заглушил раскат грома.

Кейшин глянул на бумажное небо. Он находил некоторое утешение в том, что даже в этом странном мире одно правило оставалось верным: погода по-прежнему не любила его. С небес срывались крупные капли дождя и падали на его лицо.

– Тогда нам нужно найти этого Хориси и его чернила, пока мы не промокли насквозь и… – Кейшин вдруг ахнул, отшатнувшись назад.

Капли дождя стекали по щекам Ханы и змеились по шее.

– В чем дело? Что случилось?

– Хана… – слова застревали в горле Кейшина. – Ты светишься.

По традиции отец Ханы отнес ее к Хориси, когда ей исполнился месяц. Она ничего не помнила о том визите, но после него всякий раз, когда шел дождь, ее кожа начинала сиять, напоминая о том посещении. Везде, где капли дождя касались ее кожи, проявлялись ярко-синие картинки и слова, рассказывая историю предопределенной ей жизни. Никаких перепутий. Никаких ответвлений. Почти все ее тело заполняла всего лишь одна дорога, отраженная на своеобразной карте синего цвета.

В детстве Хане нравилось вытягивать руку за окно и смотреть, как оживают сцены, запечатленные Хориси на ее коже. Над вытатуированными чайными чашками поднимались облачка пара. В маленьком пруду плавала крохотная луна. Птицы в клетках пели безмолвную песню. Дверца пустой клетки на ее запястье открывалась и закрывалась в ритме ее пульса. Но с каждой новой сияющей птицей, которую она запирала, становилось все труднее сказать, с какой стороны чернильных прутьев стоит она сама. С приближением дня отцовской пенсии Хана вдруг осознала, что стала подолгу отмокать в горячей ванне, пытаясь отмыться дочиста.

– Не смотри на меня, – Хана плотнее запахнула воротник на шее, – я отвратительна.

– Что? Нет. Нет! Я просто удивился. Только и всего. Клянусь. Тебе совершенно нечего прятать. Ты по-прежнему… – жар поднимался по шее Кейшина, – прекрасна.

– Берегись, – Хана крепче сжала воротник в пальцах, – ложь входит у тебя в привычку.

– Я не лгу.

– Тогда ты слеп. – Ее костяшки под воротником побелели. Крошечные светящиеся журавлики-оригами порхали по неизменной траектории вокруг ее мокрых пальцев.

– Ничто не может быть менее правдивым. Сейчас я вижу больше, чем видел когда-либо, разглядывая этот мир через телескопы и мерцающие экраны.

– Что же ты видишь, Кей? Очередной эксперимент, вроде пруда? Диковины, которые могут пригодиться в твоем мире? Или, возможно, монстра, покрытого ужасными голубыми шрамами?

– Никакой ты не монстр.

– Бесчисленные клиенты, прошедшие через дверь ломбарда, могут не согласиться с тобой. Всем им хотелось одного: стать безгрешными, безупречными. Поколения моей семьи только и делали, что штопали, смягчали и полировали пятна, вмятины и трещины в душах наших клиентов. – Синий воздушный змей кружил над предплечьем Ханы. Она скрипнула зубами. – Обеспечивали хрупкое совершенство.

– Шрамы не делают тебя хуже, чем ты