Новая фантастика 2026. Антология №10 - Дмитрий Швецов

– А что деда – если мастер горы со любовью в сердце умрет, с добром если?

– Если со любовью, то прорастут самоцветы – редкой красоты камушки. Спи, бегунок.

«Беляночка моя, глазки голубые искрящиеся, любопытные, сама как веточка – худющая, и в чем душа-то держится. Малка моя, Малочка. Так я речку ту назову», – мечтал Ирема, перепрыгивая с кочки на кочку. – «Речку в которой золотые чешуйки нашел. Много чешуек. Как если золотые рыбки там на нерест ходили и шкурку ободрали. А может оно и было так. Мир большой, а какие в нем зверушки да чудеса водятся, то нам людям не все ведомо».

Лес тревожно ворчал. Под ногами хлюпало. Места глухие – далеко зашел Ирема.

Рядом-то с домом все ужо выбрали. Самохват, бывший их мастер горы, когда-то сдал даровитые местечки самоедам да коптякам. За то Самохвату в ихних больших поселках почет был и завидное житье. Да недолго его чужаки привечали – выгнали. Гнилое нутро его и там наружу вылезло. Рыщет Самохват тоже теперь где-то рядом, высматривает, по-новому себя поставить хочет.

То ничего, коли правда речка золотая, так и мы заживем. Ни чета другим. Вдоволь в поселении будет всего. Всех Малочка-речка накормит, одарит.

Ирема скакал над болотом и радовался. А как выбрался на сухое, как показалась речка Мурзинка, вьющаяся серой змейкой меж золотых сосенок аж до самого дома, еще веселее пошагал.

Так и не заметил как земля из-под ноги ушла. И полетел он в сырое и темное. А потом наступила тьма.

Нога-то еще ничего – опираться на нее больно, но то пройдет, пройдет. А вот острый сук что пробил грудь, разломал, раздвинул ребра, до самого нутра достал – вот это страшно. Плохо это. Вытащишь и потечет наружу жизнь.

Ирема голову задрал и крикнул. От злости крикнул, от отчаянья. Края ямы, круглые, ровные уже не различимы были на фоне ночного неба.

Как же меня так угораздило?

Яма была свежая. На какого зверя выкопана? Кем – тоже не ведомо. Тут места шли ужо своим известные. Его тропа это. По ней он только ходит.

Сверху зашуршало и посыпались комья земли. Круг неба высветился красным по краю, и вылезла из тьмы в это красное, страшная да рогатая голова. Загыгыкала радостно. А потом огненная ветка раскидала тьму вокруг. И стало светло.

– Ирема! Ай да улов!

Подсвеченный ядовитым огнем скалился на Ирему с края ямы Самохват, прошлый мастер горы. Шапка на нем рогатая, самоедова, а рожа черная, прокопченая, блестит от жира медвежьего.

– Тю, я и думаю чем тут пахнет поганым, – ответил Ирема. Самохвату спуску давать никак нельзя – подлая душа, змеей вывернется, всякую доброту извернет да в свою пользу обернет. – Ты чего яму копал? Кого тут ловишь?

– Кого? – Самохват сдвинул рогатую шапку на бок. – Кого-кого? Ирему-кулему!

– Не шуткуй, выберусь – худо будет.

– Кому и худо, а кому и нет. Ты вот что, Иремка, не тесно тебе на горе-то, куда тебе одному мастером быть, а? Был ты меньше и подо мной ходил, а сейчас вывернулся, гляди-ка, соболем хвост распушил. Давай меняться – я тебе веревку, а ты мне что выведал, места где рудные, где каменья лежат нужные, давай?

Ирема бы кинул чего в эту мерзкую рожу, да пусто в яме, только сухие ветки, а плюнуть так и не доплюнешь.

– Ну покумекай, посиди аще!

Рогатая башка исчезла, и стало темно. Ирема думал, как же ему из ямы выбраться, но так и ничего придумать не смог. Договариваться с Самохватом себе дороже – обманет, а если веревку и скинет, то потом ножом полоснет. Тайга вокруг глухая, земля сырая.

Тут сверху вой раздался – всю яму до донышка достал.

Сверху снова башка рогатая в красных отсветах появилась, показалась.

– Ой, Иремка, котомку твою нашел, а тама…

Самохват задыхался от страсти, глаза его блестели адским огнем – от ветки горящей снопом искры сыпят.

– Новое все, и новый уговор! Ты мне речку золотую, а я тебе веревку, и останешься мастером горы тута. А я уйду! Такой уговор, Ирема!

Солнце чуть только в яму заглянуло. Не полезло дальше, испугалось. Застыло на краешке.

Ирема лизнул землю – пить хотелось, невмоготу совсем стало. Из пробитой грудины по капле уходила из него жизнь.

Самохват то появлялся на краю ямы, то пропадал. Грозил сверху, пугал, торговался.

– Мы с тобой Ирема, оба люди нужные, мастера горы, выше нас никого нет, давай уговор – станем тут важными самыми хозяевами. У нас, глядикось, неправильно живут, вот у коптяков или самоедов, или еще дальше – там все верно устроено. Мастер горы вровень с главой рода стоит – все ему носят дары, и лучшие шкурки, и еду лучшую, и женщин. Ах, какие женщины у самоедов. Волос белый, лицо чистое что снег. А ты бобылек Ирема и всего-то дочку нажил. И что есть у тебя? Пусто. Что дочке оставишь – сиротой пойдет, любой возьмет, поиграет да бросит, а так ты ее возвысишь и сам вырастешь. Укажи место Ирема, укажи.

Стоило Иреме заснуть, как тут же лез шипящей гадюкой Самохват, в самый сон его лез, в самое нутро.

– А не скажешь, так дочку твою найду и изведу. А чего и искать-то? Дочка твоеная у Ковани тут на заимке тебя ждет. Ночь идти или день идти. Принесу тебе голову ее хочешь, а? Чтоб умиралось сладко тебе, Ирема, упрямый ты гад!

– Стой, – сказал Ирема. – Скажу, где речка, только вытащи сначала.

Сидит Самохват на краю, ноги в яму свесил – размышляет. Черное лицо жиром мазаное корчит.

Ирема когда дышит, слышно как хрипит внутри, что речка журчит. Совсем плохо дело. Рука немеет, опадает – как и нет ее.

Тут сверху веревка стекла по стеночке.

– Надумал я. Вяжись, Иремка!

Лучики острые промеж сосновых стволов гуляют. Пахнет смолой. Под щекой колко хвоя стелет, по ладони мураш бежит – по своим мурашьим делам спешит.

– Вставай, кулема-Ирема. – Самохват за веревку дергает. Давай-давай, речку золотую ему показывай. Отдай речку Малку. Отдай ему.

Ох, в груди больно-то как. Сук проклятый глубоко засел – дышать мешает. И нога выворачивается. Идти не ходко.

Через лес – все дальше и глубже. Через подшерсток лесной, по следу папоротника, по стылым болотцам, по залитым солнцем опушкам.

Перед поляной, как выходить из сосняка, Самохват вдруг встал.

– Медведица, – сказал он тихо и