Ветер и Правда. Том 2 - Брендон Сандерсон

сражались с различным уровнем мастерства, однако в осколочном доспехе и с осколочным клинком в руках «различный уровень» в любом случае крайне опасен. Адолин поставил в пару к каждому опытному носителю осколков новичка и сказал последним, чтобы просто не зажимались и не беспокоились, ведь все их товарищи закованы в доспех и случайный удар-другой вполне переживут.

Результатом стал вихрь из десяти мерцающих клинков. Они убивали столько врагов, что под потолком начал скапливаться черный дым от выжженных глаз. В широком, роскошно отделанном коридоре они стояли плечом к плечу – десять носителей осколков, сражающихся зараз, достижение, о каком Адолин даже не слышал.

Это возымело эффект. Песни врагов сбивались, боевые формы понемногу поддавались страху. Это было великолепно. Вскоре Адолин отправил Кушкама с сыном проведать Нуру, и не зря: немного спустя они вернулись с мертвым Оболочником, незаметно проскользнувшим внутрь. Глянув в сторону, Адолин увидел их и Нуру: визирь лично стояла на опрокинутом троне.

«Сэр, берегись!» – предупредил доспех, но не слишком расторопно: в спину Адолину врезалась Грандиозная.

Броня выдержала с трудом и сообщила, что наспинник ослаблен, но тут Грандиозная дернулась, и ее сзади прямо между глаз пронзил осколочный клинок.

Сплавленная упала с выжженными глазами, и позади нее Адолин увидел носителя осколков в доспехе, светившемся голубым.

– Светлорд Адолин? – произнес знакомый мужской голос. – Вы в порядке?

– Нотум?! – встряхнулся Адолин.

– Он самый, – ответил носитель осколков из недр шлема. – В этой реальности я не слишком материален, но… в общем, «не слишком», по-видимому, достаточно для управления таким доспехом. Спрены ветра приняли меня в качестве носителя.

Нотум, ростом с человека, но, по сути, просто воздух? Всегда говорили, что после активации доспеха сила носителя не имеет особого значения, но Адолин и не представлял, насколько далеко это может простираться.

Они обернулись – и обнаружили, что вражеские линии рассыпаются. Обычные солдаты отходили назад, оставляя впереди взбешенных Царственных и Сплавленных. Адолин не винил рядовых: его носители осколков разделали вражеские линии, как премированную свинью на пиру в честь Светлодня.

– Это работает, – сказал из своего доспеха Янагон, схватив Адолина за плечо. – Работает! Позиция, тактика, даже удача… ничем из этого не объяснить происходящее. Но мы все равно побеждаем.

Адолин широко улыбнулся и наставил клинок на Сплавленного проворного тавра со способностями гранетанцоров. Сплавленный же посмотрел вверх, увидев или услышав нечто, недоступное Адолину. Вздохнул.

И ушел.

Остальные поступили так же. Что?! Неужели они настолько напуганы? Адолин никогда не сталкивался с тем, чтобы Сплавленные утратили боевой дух. Они зачастую могли удерживать линию без поддержки.

За спинами защитников из тронного зала выбежала Нура, держа на весу маленькие часы.

– Свершилось! Время настало! Началось состязание Черного Шипа!

Силы противника, похоже, об этом знали. Они собрали раненых – тех, кто получил удар бронированным кулаком или отделался поврежденной конечностью, – и сложили оружие. По правилам, установленным самим же Враждой, они больше не могли сражаться в этом краю. Адолин посмотрел на Янагона. Юноша стянул шлем, улыбаясь до ушей, как будто выиграл свой первый поединок. Собственно говоря, именно это и произошло.

И что теперь?

Янагон обратился к врагу решительным тоном императора:

– Сплавленные, соберите соплеменников у Клятвенных врат. Мы позволим им уйти в Шейдсмар. Если у вас есть раненые, о которых нужно позаботиться, мы займемся ими, когда окажем помощь собственным пострадавшим.

Оставшиеся Сплавленные кивнули и принялись раздавать приказы на своем языке. Адолин напряженно ждал, готовясь к какой-нибудь хитрости, пока враг наконец не убрался, а их отряд не вышел под солнце десятого дня.

В свободный Азир. И насколько было известно, единственное королевство на Рошаре, успешно выстоявшее против вторжения.

* * *

Далинар глубоко вдыхал холодный воздух, обходя по кругу бедного Гавинора, застывшего, словно статуя.

– Такая мелочь, – проговорил Таравангиан, – убить одного человека во имя сохранения страны. Мы много раз вели беседы на эту тему. Помнишь? Сидя у очага или у его подобия…

– Помню, – прошептал Далинар. – Время, когда я думал, что могу тебе доверять.

– Тебе нужно было поговорить с кем-то, кто понимал бы бремя правителя. Тема, которую невозможно обсуждать, если не побывал на этом месте. Замшелые книги, набитые спорами ученых, ничего не стоят в сравнении с сочувствием одного человека, видевшего, как горит город, и понимавшего, что это необходимо.

– В этом никогда не было необходимости, – возразил Далинар, выдохнув облачко пара. – Ты меня не понимаешь, Таравангиан. Ты можешь делать вид, но ты меня не понимаешь – и то, как ты использовал видения в попытке меня сломить, это доказывает. Думаю, тебе и неинтересно по-настоящему понять. Ты просто хочешь, чтобы кто-то послужил оправданием твоих чудовищных действий, чтобы тебе было легче.

Таравангиан встал перед ним, всмотрелся горящими светом глазами.

– Далинар, ты думаешь, мне это дается легко? Я слышу, как по всему Рошару страдают дети – и человеческие, и певческие. Я не могу закрыть на это глаза, ибо вижу божественным, неугасимым зрением. Я чувствую их потери, их горе, их боль. По всему Космеру хорошие люди взывают об избавлении. И так будет продолжаться, пока кто-то не принесет им мир.

Он посмотрел Далинару в лицо и продолжил едва громче шепота:

– Я был готов отпустить и со всем покончить, но потом судьба ввинтила меня обратно. Я буду делать то, чего от меня потребовали. Я буду тем злом, в котором все нуждаются, но боятся признать. Спокойствие не наступит, пока я не принесу его силой, пока боги не отступятся или не погибнут. Таково мое решение. Теперь прими свое. Сохрани своему внуку жизнь и согласись встать рядом со мной – или убей его и испытай толику того, что чувствую я. Я оставлю Алеткар в покое и продолжу свою работу без тебя.

Далинар едва не поверил, что Таравангиан делает это из альтруизма. В его словах была страсть, вовлеченность.

К сожалению, Далинар слишком хорошо знал Таравангиана. Старый друг не просто желал мира, он желал быть тем, кто его принесет, причем по-своему. В этом они были похожи – теперь и всегда.

Далинар вновь посмотрел на замершего Гэва. Двигались только глаза: моргали, плакали. Он будто бы силился вырваться из оков.

– Он знает, что ты его предал, – заметил Далинар. – Двадцать лет тренировок – и ты даже не дашь ему шанса меня победить?

– Мучительный урок, – сказал Таравангиан. – Мы, стоящие на вершине, никогда не обретем того покоя, что приносим другим. Мы вынуждены пятнать свои души худшей грязью извращенной морали, приносить свои идеалы в жертву стабильному правительству. Давай. Выбирай. Твой народ ждет, что ты сделаешь то, что необходимо.

– Он ждет, что я