Бесконечное пламя - Ребекка Росс

дом, свой крофт и уйти, а он знал, что Мирин откажется из-за ткацкого станка. С помощью станка она добывала себе пропитание и ни за что его не оставит. Но Джек также понимал, что дело было не в хворосте, не в лучине и даже не в кремне. Дело было в самом огне, и это злило Джека. Его злило, что дух огня, охранявший очаг матери, стал враждебным, отказываясь воспламеняться.

Джек встал из-за стола и наощупь пробрался в спальню.

Ставни были по-прежнему открыты, и над холмами виднелось ночное небо. Зажглись звезды, словно кристаллы, рассыпавшиеся по темной шерсти. Из-за обрывков облаков поднималась луна. Джек подошел к столу, гадая, сможет ли продолжить сочинять балладу при свете звезд, но он с трудом различал ноты, которые уже написал.

Значит, нужно было идти спать. Что еще оставалось делать в темноте?

Бард начал развязывать шнуровку на сапогах, сел на кровать и нащупал арфу Лорны на покрывале. Он нечаянно задел струну. Она тихонько загудела, готовая петь, и Джек почувствовал, как в душе у него что-то всколыхнулось, как угольки, вспыхнувшие, когда на них подули.

Он замер, судорожно соображая. Последние несколько недель у него не просыпалось желания спеть или сыграть. Адайра называла музыку его первой любовью, и вот она снова шевельнулась в его душе, словно цветок, расцветший под коркой льда. Джек знал, что музыка к нему вернется, но думал, что придется ждать, пока без сочинительства станет невмочь, и тогда он перестанет сопротивляться. Тогда ему не останется ничего иного, как искромсать свою упрямую грудь и отыскать проблески музыки в самом сердце.

Джек немного помедлил и сдался на волю нот. Он взялся за деревянную раму и понес арфу к задней двери.

Он нашел место, где пел и играл в последний раз – отлогий участок с видом на реку и Приграничный Лес, – и сел на залитую светом звезд траву лицом на запад.

Здесь Джек играл на арфе, пока кровь не пошла из-под ногтей. Он играл и играл, пока голос не осип, а сердце не оплавилось, словно золото в огне. Тогда он молил реку, леса, цветок Оренны привести к нему Морэя вместе с Фрей. И духи ответили Джеку и сделали, как он просил. Такое могущество опьяняло, и он втайне наслаждался им.

Но этой ночью ему нужно было другое.

Вглядываясь в темноту Приграничного Леса, он прижал арфу Лорны к груди и перекинул кожаный ремень через плечо. Казалось, будто в его объятиях незнакомка, но он знал, что скоро они с арфой согреют друг друга. Найдут свой ритм и гармонию, узнав причуды, тайны и склонности друг друга.

Нужно просто играть.

Джек положил пальцы на струны, но играть не спешил. Пока не спешил.

Он снова написал ей, как просил Торин. Накануне он отправил письмо с вороном, но Адайра не отвечала. Ее молчание раздражало, тревожило, угнетало Джека. Ему хотелось верить, что несмотря на разделявшее их расстояние, он узнает, если кто-то причинит ей зло. Он был ее половинкой, и он связан с ней, как она с ним. Но, наверное, Джек спел слишком много баллад о вечной любви и предназначенных друг другу партнерах.

Наверное, любовь делает человека глупым и слабым.

Он позволил себе поддаться этой слабости, вспомнив, как они купались в море, как он пел духам, сидя рядом с ней. Он вспомнил протяжность ее речи, когда она называла его «своим грозным соперником». Как цветки расторопши, вплетенные в ее косы, подчеркивали ее резкую красоту. Как однажды она встала перед ним на колено – она была немногословна, но очень мила, делая ему предложение. Как она улыбалась ему во время обряда переплетения рук.

Он вспомнил вкус ее губ, нежность кожи, ритм дыхания. Вспомнил, как соприкасались и подходили друг другу их тела, когда они ложились в постель. Слова, которые он говорил ей, уязвимой, обнаженной, залитой светом.

Джек дернул струну, и та прозвенела ярко, как звезды в вышине. Он почувствовал, как этот звук отразился эхом в его груди. Он осторожно извлек следующую ноту и прислушался, как та зазвучала на воле. Теперь она была нежной и теплой, как солнечный луч в ночной тьме.

– Ты мне нужна, и, если в этом моя слабость, я охотно ее приму и сделаю своей силой, – сказал Джек, упрямо глядя на Запад. – Если твой образ должен неотступно преследовать меня, то и я не оставлю тебя в покое.

Он начал играть. Восточный ветер хлестнул ему в спину, спутал волосы, и Джек закрыл глаза. Под его руками начал распускаться мотив, естественный и непроизвольный. Эту песню Джек нащупывал на ходу и позволил себе свободно выплеснуть накопившиеся страхи, тревоги, неуверенность. Расслабиться и просто выдыхать мелодию. Раствориться в пламени своей музыки.

Он пел не ради острова и не ради себя. Он пел ради того, что было и что еще может быть.

Он пел для Адайры.

6

Адайра вошла в чертог Брекканов с вплетенными в волосы драгоценными камнями, которые напоминали льдинки, блестевшие на кончиках ее пальцев. Яд проникал в кровь, и она все время мерзла. Чтобы убедиться, что еще не заледенела насквозь, девушка сжала руки так, что на ладонях остались полукруглые следы от ногтей.

Адайра выпила яд, потому что ей хотелось прийти на пир и познакомиться со знатью. Ей хотелось послушать разговоры и показать, что для нее есть место за их столом. Но она не могла отмахнуться от кольнувшего ее мрачного предчувствия, когда вспоминала об Иннес и возможном набеге.

Если уже в разгар лета Брекканы оголодали и стали воровать и убивать среди своих, с началом осени и зимы их отчаяние только возрастет. В конце концов Иннес уступит и благословит набег. Тогда положение Адайры на Западе станет ненадежным. В случае набега Торин тоже окажется в опасной ситуации. Ему придется выбирать: то ли убивать нарушивших границу Брекканов, то ли нет. То ли требовать возврата к прежним договоренностям, то ли нет. Адайра боялась, что из-за набега на острове вспыхнет война.

Но ей казалось, что если она будет сидеть за столом, глядя Иннес в глаза, лэрду не захочется одобрять нападение.

Ее сердце билось медленно, даже слишком. Адайра чувствовала, как его стук отдавался в горле, словно соль с хрустом рассыпалась по венам. Она думала: вдруг сосуд в ее груди и вовсе остановится, едва она сядет за стол? Вдруг на этом коварном пиру она сделает свой последний вдох? От ненадежного биения